А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я #    библиография



Вернуться на предыдущую страницу

   Антология

   
Владимир АЛЕЙНИКОВ — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах "Дети Ра", "Зинзивер", "Знамя", "Новый мир", "Октябрь", "Континент", "Огонек", "НЛО" и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.






НАД РЕЧНОЮ ДОЛИНОЮ


ЛИТЕРАТУРА ДРУГИХ РЕГИОНОВ. Перекличка поэтов


Дети Ра АЛЕЙНИКОВ



НАД РЕЧНОЮ ДОЛИНОЮ



* * *

Шум дождя мне ближе иногда
Слов людских — мы слушать их устали, —
Падай с неба, светлая вода,
Прямо в душу, полную печали!

Грохнись в ноги музыке земной,
Бей тревогу в поисках истока, —
Тем, что жизнь проходит стороной,
Мы и так обмануты жестоко.

Падай с неба, память о былом,
Припадай к траве преображенной,
Чтоб не бить грядущему челом
Посреди страны полусожженной.

Лейся в чашу, терпкое вино,
Золотое марево утраты, —
Мне и так достаточно давно
Слез и крови, пролитых когда-то.

Где-то там, за гранью тишины,
Есть земля, согретая до срока
Тем, что ждать мы впредь обречены —
Ясным светом с юга и с востока.

Не томи избытком доброты,
Не пугай внимания нехваткой, —
В том, что явь не пара для мечты,
Важен привкус — горький, а не сладкий.
Потому и ратуй о родном,
Пробивай к неведомому лазы,
Чтоб в листве, шумящей за окном,
Исчезали века метастазы.

Может, весть извне перелилась
Прямо в сердце, сжатое трудами?
Дождь пришел — и песня родилась,
Чтобы стать легендою с годами.



* * *

В кажущемся беспорядке,
В завязи мглы степной,
В том, что играет в прятки
С кем-то, а там — со мной,

В тянущемся ниоткуда,
Чтоб запропасть нигде,
Сходстве, — в сиротстве чуда,
В детстве, в живой воде,

В том, что потом, не сразу,
Вдруг в оборот возьмет,
Что к потайному лазу
Выведет: сам поймет! —

В свойстве таком: возникнуть —
И улететь успеть
Вмиг, и нельзя — привыкнуть,
Можно — опять стерпеть,

В том, что везде и всюду —
В недрах, вверху, внизу, —
В том, что сомнений груду
Сдует листвой в грозу,

В таинстве этом смелом,
В круге луны большой —
Все, что на свете белом
В давнем родстве с душой.



* * *

Размышляя о слове своем,
Поднимаем усталые взоры мы —
И глядим за оконный проем,
В наслоенья за шторами
Пестроты, а потом — желтизны,
А потом — оголености,
Что кругом, как нарочно, видны
При любой отдаленности.

Там холмов и хребтов на ветру
Виноватая складчина,
Там беспечность вступает в игру,
Да и всякая всячина,
С неизбежностью воли морской
И степной безымянностью,
Чтобы вдруг завершилось тоской
То, что кажется странностью.

Сторониться ли нынче хандры
Или сызнова броситься
В эту мглу, что слепа до поры? —
Только с каждого спросится,
Если выбор щедрот неширок
И сильны убеждения
В том, что нет у незримых дорог
Полосы отчуждения.



* * *

Не убрать мне ладони со лба
За листвой тополиною —
Не кружит ли опять ворожба
Над речною долиною?

Не растет ли вон там, за холмом,
Что-то слишком уж странное,
Чтобы стать безымянным письмом,
Пеленою туманною?

Что-то слишком уж грустное там,
В отдалении, чудится,
Чтобы взять да идти по пятам
За таким, что не сбудется.

Что-то путь покороче найти
К пониманью пытается —
И, уже добираясь почти,
С подсознаньем встречается.

Не отнять этой тайны у нас,
Не прочесть этой повести
О таком, что, смущая подчас,
У живущих на совести.



* * *

Ты и есть сокровенность чудес —
Приходя во спасение,
Унося в осиянность небес,
Ты погода осенняя.

Но сегодня ты вовсе не всем,
Как бывало, откроешься —
И в садах с пестротой хризантем,
Как на грех, не освоишься.

В темноте, где никак не доспать,
Беспокойно живущая,
Над рекою, бегущею вспять,
Понимания ждущая,

К песнопеньям пернатых добра,
Ты от них отрешаешься,
Словно встанешь у двери с утра,
А войти не решаешься.

Кто же ищет ключи по углам
От незримого здания,
Словно прошлое рвет пополам,
Торопясь на свидание?

Ничего не поделать ему
С этой славою вящею —
Ну а ей-то, поверь, ни к чему
Холода предстоящие.



* * *

Звезды мерцают над садом и кровом —
Нечего ждать от юдоли
Кроме сиянья — не славы ль над словом? —
Надо бы сдержанней, что ли.

Как бы подняться и разом укрыться
Там, в этой бездне алмазной?
С кем бы обняться и где бы забыться
Здесь, в темноте безотказной?

Где безопасней и где беспокойней —
Здесь ли, где гаснет преданье?
Там ли, где явь, пусть земной и достойней,
Словно сплошное гаданье?

Некуда плыть мне и некого помнить
Там, в Океане Сварожьем, —
Надо бы сердце надеждой исполнить
Здесь, над степным бездорожьем.

Надо бы душу сберечь напоследок —
Век не ведет к покаянью, —
Батько мой Орий, старинный мой предок,
Встань за незримою гранью!

Вряд ли когда-нибудь вновь повторится
Путь, что вдали остается, —
Все, что не вправе врагам покориться,
Кровным родством отзовется.



* * *

Где почувствуешь: дорог вдвойне,
Хоть и мучил, бывало,
Этот отзвук — и встал в стороне,
Посредине развала
Дождевого — и врос, как тогда,
В отраженья живые
Этих песен, где все — навсегда
И как будто впервые.

Что-то сдвинулось где-то внутри,
Под уклон покатилось,
Отряхнулось, зажгло фонари
И к тебе обратилось,
Что-то сердце иглою прожгло,
Да и горло пронзило,
Словно там, где любви не нашло,
Никому не грозило.

Позабыть бы о смутах людских
Сквозь душевную смуту,
Говорить бы еще о таких,
Что бледны почему-то,
Продышать бы во мраке глазок,
Проторить бы тропинку
До поры, что стряхнет на висок
Золотую крупинку.

Потому-то и медлит число
Появляться за словом,
И с луною былое взошло
Над укладом и кровом —
И в сознанье вошло, наравне,
С непогодою летней,
С этой гостьей, знакомой вполне
И отнюдь не последней.



Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах "Дети Ра", "Зинзивер", "Знамя", "Новый мир", "Октябрь", "Континент", "Огонек", "НЛО" и других, в различных антологиях и сборниках. Автор двенадцати книг стихов и восьми книг прозы. Лауреат премии Андрея Белого. Член Союза писателей Москвы. Член ПЕН-Клуба. Живет в Москве и Коктебеле.







ХОРАЛ


Перекличка поэтов


Дети Ра АЛЕЙНИКОВ



ХОРАЛ



I

Думаю — о былом. Нечего жить ушедшим?
Помилуйте! — настоящее слишком связано с ним,
Чтоб уходить навеки. Все оно — в человеке.
Вместе с грядущим. Каждый тройственным чудом храним.

Чудом времен, однажды кем-то соединенных?
Свыше? Конечно. То-то вместе им жить да жить.
В этом единстве — тайна граней их, опаленных
Жгучим огнем вселенским. Надо ли в нем блажить?

Нет умиранья свету. Песня еще не спета.
Звук, возникая где-то, речь за собой ведет.
Ночь на дворе иль вечер — снова пылают свечи.
Утро — еще далече, но все равно — придет.

С днем драгоценным слиты все, кто с пространством квиты,
Чтобы искать защиты в том, что само собой
Станет поступком, шагом, взглядом, немалым благом,
Тягой к моим бумагам, песнею и судьбой.



II

Чудо не в том, чтоб взять его, словно птенца, в ладони.
Чудо — в том, чтобы ждать его. Верить упрямо в него.
Предстать пред ним — право, непросто. Постичь его — невозможно.
Недосягаемо чудо. Поскольку в нем — волшебство.

Пусть в измереньях новых звучат потайные струны.
Пусть Бах в парике сползающем слушает вновь миры,
В которых, сквозь все каноны, иные грядут кануны,
Планеты поют и луны. Звуки к нему — добры.

Клавир земного затворника. Вселенская партитура.
Хорал киммерийский. Фуга отшельническая. В глуши
Звучит извечная музыка. Горы упрямо хмуры —
Но вот и они светлеют. Отрада — есть для души.

Тише! Впрочем, настолько сроднился Бах с тишиною,
Что лишь в ней утешенье находит от невзгод мирских. Это сон?
Это явь для него. Напевы, как деревья, стоят за стеною,
Навевая что-то родное, вне законов и вне времен.



III

О чем я? Ах, да! — О времени. Об имени этого времени.
Земного? А может, небесного? А может быть, зазеркального?
О людях этого времени. О буднях имени в темени.
О празднествах, навевающих тревогу слова печального.

Печален мир. Потому что он изначально — радостен.
Радостен мир. Потому что — позже — он слишком печален.
С этой печалью и с этой радостью — мы уходим
В плавание. Но где-нибудь — мы неизбежно причалим.

О чем я? Ах, да! — Об имени. О времени этого имени.
О знамени, на котором вышито слово "свет".
О семени, прорастающем в степи. О море. О пламени,
В душе моей оживающем. А мыслям пределов — нет.

Радостен мир. Открытия в нем сменяют события.
Рушатся и воскресают неземные устои его.
Покуда в кругу созвездий мы хороводы водим,
Приходит к нам неизменно любви земной торжество.




Постой! Побудь еще рядом. Хотя бы чуть-чуть. Немного.
Никто тебя не заменит. Кому поведать о том,
Что сердце болит недаром, что вновь тяжела дорога
Меж слов, давно уже сказанных и спрятанных на потом?

С кем скоротать мне вечер? Кого увидеть в окошке —
Идущего наконец-то — из памяти ли? — ко мне?
Желтеют густые кроны. Листва лежит на дорожке,
Шурша на ветру приморском, как будто в живом огне.

Желания то сбываются, то сызнова не сбываются.
Не сдаются годам, упрямясь, чаяния мои.
Вдали, над холмами сизыми, что-то вдруг затевается —
Летят оттуда, сгущаясь, дум бессонных рои.

Куда мне теперь деваться от нового наважденья?
Со старым еще не справился — а это настигло вмиг.
И что в нем за знак? Откуда? Возможно — предубежденья.
Возможно — предупрежденье. Нет, просто — рожденье книг.



V

Взгляд — и чутье. И — шаг. В никуда? Нет, в немую бездну.
В неизведанную пучину. Без причины? О ней — потом.
Свет — и полет. И — речь. Ниоткуда? Нет, из вселенной.
Из легенды былой, нетленной — в мире, вроде бы обжитом.

Речь — и порыв. И — взгляд. Шаг — и чутье. И — след.
Звук — и восторг. Не спят? Музыка. Звездный свет.
Бах. При свече и звезде. Век. При своей беде.
Круг. На морской воде. Далее — и везде.

Рукопись. При свече и при звезде? Я свыкся
С ними. С ними светлее — здесь, в ледяной ночи.
Летопись. На листе белой бумаги? Верно.
Скоропись. Набело. Так ли? Тающие лучи.

Реющее пространство. Таинство. Постоянство.
Ночь волшебства. Убранство далей: смола и мел.
Клич на пути к открытью. Ключ от высот. Наитье.
Голос. Вослед за нитью. Плач. Ты сказать — сумел.



Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах "Дети Ра", "Зинзивер", "Знамя", "Новый мир", "Октябрь", "Континент", "Огонек", "НЛО" и других, в различных антологиях и сборниках. Автор двенадцати книг стихов и восьми книг прозы. Лауреат премии Андрея Белого. Член Союза писателей Москвы. Член ПЕН-Клуба. Живет в Москве и Коктебеле.







Из книги «ВЫЗВАННОЕ ИЗ БОЛИ»


ПЕРЕКЛИЧКА ПОЭТОВ




Владимир АЛЕЙНИКОВ



Из книги «ВЫЗВАННОЕ ИЗ БОЛИ»
 
 
 
* * *

Ставшее достоверней
Всей этой жизни, что ли,
С музыкою вечерней
Вызванное из боли —
Так, невзначай, случайней
Чередованья света
С тенью, иных печальней, —
Кто нас простит за это?

Пусть отдавал смолою
Прошлого ров бездонный,
Колесованье злое
Шло в толчее вагонной, —
Жгло в слепоте оконной
И в тесноте вокзальной
То, что в тоске исконной
Было звездой опальной.

То-то исход недаром
Там назревал упрямо,
Где к золотым Стожарам
Вместо пустого храма,
Вырванные из мрака,
Шли мы когда-то скопом,
Словно дождавшись знака
Перед земным потопом.

Новым оплотом встанем
На берегу пустынном,
Песню вразброд не грянем,
Повременим с почином, —
Лишь поглядим с прищуром
На изобилье влаги
В дни, где под небом хмурым
Выцвели наши флаги.

1995



* * *

Для смутного времени — темень и хмарь,
Да с Фо& 769;роса — ветер безносый, —
Опять самозванство на троне, как встарь,
Держава — у края откоса.

Поистине ржавой спирали виток
Бесовские силы замкнули, —
Мне речь уберечь бы да воли глоток,
Чтоб выжить в развале и гуле.

У бреда лица и названия нет —
Глядит осьмиглавым драконом
Из мыслимых всех и немыслимых бед,
Как язвой, пугает законом.

Никто мне не вправе указывать путь —
Дыханью не хватит ли боли?
И слово найду я, чтоб выразить суть
Эпохи своей и юдоли.

Чумацкого Шляха сивашскую соль
Не сыплет судьба надо мною —
И с тем, что живу я, считаться изволь,
Пусть всех обхожу стороною.

У нас обойтись невозможно без бурь —
Ну, кто там? — данайцы, нубийцы? —
А горлица кличет сквозь южную хмурь:
— Убийцы! Убийцы! Убийцы!

Ну, где вы, свидетели прежних обид,
Скитальцы, дельцы, остроумцы? —
А горлица плачет — и эхо летит:
— Безумцы! Безумцы! Безумцы!

Полынь собирайте гурьбой на холмах,
Зажженные свечи несите, —
А горлица стонет — и слышно впотьмах:
— Спасите! Спасите! Спасите!

19 — 20 августа 1991



* * *

Конечно же, это всерьез —
Поскольку разлука не в силах
Решить неизбежный вопрос
О жизни, бушующей в жилах,
Поскольку страданью дано
Упрямиться слишком наивно,
Хоть прихоть известна давно
И горечь его неизбывна.

Конечно же, это для вас —
Дождя назревающий выдох
И вход в эту хмарь без прикрас,
И память о прежних обидах,
И холод из лет под хмельком,
Привычно скребущий по коже,
И все, что застыло молчком,
Само на себя непохоже.

Конечно же, это разлад
Со смутой, готовящей, щерясь,
Для всех без разбора, подряд,
Подспудную морось и ересь,
Еще бестолковей, верней —
Паскуднее той, предыдущей,
Гнетущей, как ржавь, без корней,
Уже никуда не ведущей.

Конечно же, это исход
Оттуда, из гиблого края,
Где пущены были в расход
Гуртом обитатели рая, —
Но тем, кто смогли уцелеть,
В невзгодах души не теряя,
Придется намаяться впредь,
В ненастных огнях не сгорая.

1995



* * *

Откуда бы музыке взяться опять?
Оттуда, откуда всегда
Внезапно умеет она возникать —
Не часто, а так, иногда.

Откуда бы ей нисходить, объясни?
Не надо, я знаю и так
На рейде разбухшие эти огни
И якоря двойственный знак.

И кто мне подскажет, откуда плывет,
Неся паруса на весу,
В сиянье и мраке оркестр или флот,
Прощальную славя красу?

Не надо подсказок, — я слишком знаком
С таким, что другим не дано, —
И снова с ее колдовским языком
И речь, и судьба заодно.

Мы спаяны с нею — и вот на плаву,
Меж почвой и сферой небес,
Я воздух вдыхаю, которым живу,
В котором пока не исчез.

Я ветер глотаю, пропахший тоской,
И взор устремляю к луне, —
И все корабли из пучины морской
Поднимутся разом ко мне.

И все, кто воскресли в соленой тиши
И вышли наверх из кают,
Стоят и во имя бессмертной души
Безмолвную песню поют.

И песня растет и врывается в грудь,
Значенья и смысла полна, —
И вот раскрывается давняя суть
Звучанья на все времена.

1991



* * *

Я провожаю корабли,
Меня вот так не провожали, —
Их длинный след огни внесли
Строкой начальной на скрижали.

Все опустело до утра,
Пришла вечерняя прогорклость —
И, как осенняя пора,
Предчувствием сковала горло.

Сейчас и песня не близка,
Хотя она в ночном дозоре,
И близорукость маяка
Не превратится в дальнозоркость.

И, от раздумий далека,
Подобно затаенной боли,
Стирается, как след мелка,
Сухая линия прибоя.

От невозможности расплакаться
Портовый город очень тих, —
Да будут встречи мне расплатою
За то, что выше сил моих,

За то, что мне никто не дарит
Закономерностей земли,

За то, что все-таки недаром
Я провожаю корабли.

1964



* * *

Когда раскрывая окно
мы слышим кружение влаги
чернее стучит домино
и комкает груду бумаги

тогда за роялем разгул
и лозы послушны погоде
которую ливень согнул
и розу подслушал в народе

такая забота сулит
вторичные признаки света
и низкие клювы синиц
едва шевелят эстафету

и только изменится зов
незыблемых свитков рожденья
стрижи начинают с азов
и майских жуков наважденье

а вечером свежей травой
припухшей от жалости пятен
и рвущей зрачки синевой
раскованный гомон понятен

тогда тишине по плечу
корнями рожденного строя
качать нараспев алычу
и лето заполнить собою.

1965



Владимир Алейников — поэт, художник. Один из основателей и лидеров легендарного литературного содружества СМОГ. Начиная с 1965 года, стихи публиковались на Западе. Более четверти века тексты его широко распространялись в самиздате. В восьмидесятых годах был известен как переводчик поэзии народов СССР. Автор многих книг стихов и прозы — воспоминаний об ушедшей эпохе и своих современниках. Лауреат премии Андрея Белого. Член ПЕН-клуба. С 1991 года живет в Коктебеле и Москве.







СТИХИ О МОСКВЕ


Владимир Алейников

Поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор двенадцати книг стихов и восьми книг прозы. Лауреат премии Андрея Белого. Член Союза писателей Москвы. Член ПЕН-Клуба. Живет в Москве и Коктебеле.



СТИХИ О МОСКВЕ
 
I

Где отзвук ига слышен за углом,
За ворохом размыканного жмыха,
Где рухнула великая шумиха —
И гипсовый, со сломанным веслом,
Гребец уже не встанет из руин,
Чтоб вдаль глядеть над Яузой-рекою,
Как некий Голем, ночью беспокоя, —
А там и впрямь чего мы не скроим
В развале смуты! — вновь из лоскутов
Москва сошьет, примерясь, одеяло,
Чтоб страхами его не продувало, —
И кто там утро встретить не готов
Свободное? — кудрявая, вставай,
Пусть холодок ментоловой волною
Летит за ворот, — с музыкой смурною
Грядущего румяный каравай
Растет над миром, сытен и хорош,
Усыпанный растаявшею солью,
Чтоб все, что подобрали на приволье,
Опять мы промотали ни за грош, —
Ну кто теперь былым не опален?
Фонарная тускнеет облепиха,
Где эхо неотъемлемо от лиха
И смех от крика въявь не отделен.



II

Покуда нам не холодно вдвоем
На краешке столетья, на распутье,
Стоять, как над расплеснутою ртутью,
Над прошлым всем, над смутным бытием,
Над зыбким, сквозняковым забытьем,
Над бездною, в которую взглянуть я
Могу, сгибая ивовые прутья,
Как в полный испарений водоем, —
Не время ли сказать мне о своем,
О том, что стало памятью и сутью,
О том, чья речь над нежитью и жутью
Дружна была с наитьем и чутьем?



III

Словам наперекор любвеобильным,
О времени молчащие двужильном,
Глаза твои расскажут о другом —
О том, что швом протянется неровным
Из прожитого, — стало быть, о кровном,
О подлинном, — о самом дорогом.



IV

Сквозь ересь пробиваясь нелюдскую,
Помедлить — и рвануться на авось
В распахнутость и морось городскую,
Где с нерусью бесчасье прижилось.

Пройти сквозь муравьиное роенье
Туда, где удержалось на весу
Листвы холодноватое струенье,
С которым боль и впрямь перенесу.

А там — птенцом, к парению готовым,
Сквозь явь упрямо вставшим на крыло,
Пробьется дух, чтоб светом стать и словом,
С которым нам дышать не тяжело.



V

Разруха ли тебя не огрубила,
Москва моя? — куда себя девать?
И то сказать — меня не позабыла, —
Ты никого не вправе забывать.
Мне родину открывшая впервые,
В который раз внимания ты ждешь —
На то и свет, чтоб зреть черты живые, —
А век по нраву, может, и найдешь.



VI

Разрешится ли все полюбовно? —
Во княженье своем золотом
Полдень, с песнею связанный кровно,
Впечатленья раздаст на потом.

Духовитостью щедрою с рынка,
Домовитостью, — жаль, что на слом! —
Ты сопутствуешь вновь по старинке
Слову чести с волшебным числом.

С коромыслом спеша за водицей,
Страсть как белым лицом хороша,
Успеваешь ты в том убедиться,
Что к тебе прикипела душа.

Ты над пестрядью чуждой и странной
Воспаришь — и, светясь у реки,
Устоишь в чистоте безобманной
Холодам и летам вопреки.

Приурочат ли к веку распада
В поговорку ворвавшийся гуж? —
Что за мост перебросить бы надо
К берегам, незнакомым к тому ж?

И заморская топчет сволота
Все, что с почвой противится ей, —
Шелушится хвалы позолота
От раздумий о доле твоей.

Только боль не пытается даже
Затеряться иголкой в стогу —
И тревогу стоящих на страже,
Как ни тщусь, передать не смогу.

И по щучьему, видно, веленью,
По традиции, видно, родной,
Что ни день, то растет изумленье
Перед тем, что встает предо мной.



VII

Что же с нами действительно было? —
Не объять поутру тишины,
Петухи запевают вполсилы,
В небе — знак уходящей луны.

Может, лодку я с места не строну,
Если выбора нет у меня?
Цепенеют застывшие кроны,
Отголоски речей схороня.

Ты привет улетающим птицам
На сухой напиши бересте,
Чтобы свет проходил по ресницам
Вместе с шагом к заветной черте.

О великое, кровное чувство
Древней связи живого с живым!
Право, в мире без этого — пусто,
Это — в душах, на том и стоим.

Как бы зло ни язвило — поныне
Торжествует в природе добро, —
Ни к чему ни свече, ни лучине
На окладе смолить серебро.

На иконе, где змия пронзает
Копьеносец на белом коне,
Каждый русский порой прозревает
То, чем сердце хранимо вдвойне.



VIII

Шорох листьев затих на холмах,
Пахнет Степью из мглы вековой, —
И на створчатой башне впотьмах
Страж незримый стоит над Москвой.

Что-то, может быть, ночью и есть,
Что в сознанье внезапно войдет,
Уповая на добрую весть —
Но грозы с нетерпением ждет.

Что-то брезжит, но что — не поймешь,
Кто-то бродит, но кто — не видать,
И за локоть уже не возьмешь
То, что засветло мог угадать.

Может, страх проникает легко
В пограничье меж явью и сном —
И не птичье ли пьют молоко
Те, кто выжили там, за окном?

Видно, затемно хочет душа
Сквозь лета уводящую нить,
Запустеньем давнишним дыша,
В нарастанье дождя сохранить.

Чей-то вышел, наверное, срок,
Что-то схлынуло разом — а жаль, —
Запасай же доверчиво впрок
На окраине ждущую даль.







ИЗБЫТОК ЧАР


Поэзия

По итогам социологического опроса, проведенного компанией "Вест-Консалтинг", поэтом 2009 года стал знаменитый смогист Владимир Алейников. В 2009 году в издательстве "Вест-Консалитнг" у него вышла книга избранных стихотворений "Вызванное из боли".
Предлагаем Вашему вниманию стихи из этого сборника.



Владимир АЛЕЙНИКОВ



ИЗБЫТОК ЧАР

* * *

По утрам у крыжовника жар
и малина в серебряной шапочке
в пузырьках фиолетовый шар
на соломинке еле удержится

прилетает слепой соловей
белотелая мальва не движется
по садам поищи сыновей
оглянись и уже не наищешься

от щекотки безлиственной двор
близоруко рыдает и ёжится
у хозяек простой разговор
затерялись иголки и ножницы

отличи же попробуй врага
если слово увенчано веткою
где спорыш шевелил по ногам
и сирень отцвела малолеткою

если олово лужиц темней
и гордыня домашняя грешная
утешает своих сыновей
и скворешников шествие спешное.

1965



ПРЕДЗИМЬЕ

У нас зима на поводу –
Но то и дело, год от года,
Избыток чар сулит погода,
С которой жертвенность в ладу.

Не потому ли каждый час
Всегда похож на круг незримый,
Где в лицах есть невыразимый
Призыв, смущающий подчас?

Всё глуше – улиц голоса,
С концертов – наигрыш вечерний,
И только снег, намечен в черни,
Подспудным светом занялся.

Чего за сумерками ждать?
Ограды в иглах – осторожны,
Прохлада – вкрадчиво-тревожна,
И невозможно угадать.

Всё выше – месяц над Москвой,
Кольчужной долькою расправлен,
В мерцанье призрачное вплавлен,
Плывёт, качаясь, по кривой.

Захлёстнут кольцами дорог,
Уже мерещится, пожалуй,
Предзимья символ небывалый –
С Архангелом единорог.

И только волосы твои
Сродни созвездию над нами,
Чьё навеваемое пламя
Теснит фонарные рои.

И только связь не разорвать,
Чей узел стянут нами снова –
И мы безумствовать готовы,
Чтоб образумиться опять.

О, прозреванья торжество!
Всё это – в речи, в обиходе.
Пора особая – в природе,
Сердец нелёгкое родство.

1965, 1985



ЛИСТЬЯ

Не знаю, право, что сказать,
Когда нахлынуло былое, –
Но листьев невидаль опять
Меня задела за живое.

Они, осмысленно светлы,
В глуши, единственно возможной,
Смущают ветви и стволы
Своей решимостью тревожной.

И кто такое предпочтёт
Приюту ветреного края,
Тому и славу и почёт
Не преградят – я это знаю.

Тому и в мыслях нелегко
Ловить осмысленную робость,
Ему и птичье молоко –
Незаменимая подробность.

К нему предвестницами благ
Придут и вера и отвага –
И не покинет ни на шаг
Предусмотрительная тяга.

Он неспроста твердит впотьмах,
Что дар блаженный есть у слова –
Строку засчитывать за взмах
Крыла наития ночного.

И потому-то не до сна
Ни сердцу, ждущему такого,
Что может жертвенность одна
Открыть средь гомона мирского,

Ни беспокойному уму,
Который в силах лишь порою
Постичь незнамо почему
Существования устои.

1967, 1985



* * *

Казалось степь меня поймёт –
всё этой ночью было близко
и приближались мы вразлёт
а оказались слишком низко

стояла рядышком вода
и понимали мы отныне
что не перечить иногда
полезно ласковой долине

шумел маслинами разбег
и останавливался просто
как будто близкий человек
стоял на дальнем перекрёстке

мы замечали – по краям
растут приветственные взмахи
удостоверившись что там
развеять могут наши страхи

табак по-прежнему родной
цветёт и помнит об отваге
и влагой полнятся ночной
и базилики и баклаги

тебя как некогда всё нет
хотя ты рядом и утешишь
но смятой пачкой сигарет
блеснёт молчание всё тех же

и так тогдашний крепок дух
и так покорны притязанья!
я балансирую за двух
на прочной тропке осязанья

мне всё равно хоть я во сне
собой попробую сказаться –
так разреши теперь и мне
нечастым гребнем причесаться

и забери меня как весть
из тех в попытке избавленья
стихи вбирающих как есть
не выбирая искупленья.

1968



* * *

Оттого-то и дружба ясна,
Что молчание – встречи короче, –
Не напрасно взрастила весна
Петербургские белые ночи.

Сколько песен ни пел я во тьме,
Никого не винил поневоле, –
Я скажу предстоящей зиме:
"Поищи-ка прощения в поле,

Не тревожь ты меня, не брани,
Не забрасывай снегом кромешным,
А наследную чашу верни,
Напои расставанием грешным".

Никогда я душой не кривил –
А когда распознал бы кривинку,
Сколько раз бы всерьёз норовил
Извести себя, всем не в новинку.

Да и женщинам страсти черта
Никогда не даётся украдкой –
В уголке огорчённого рта
Залегает пригревшейся складкой.

Нет ни дня, ни минуты, ни сна,
Чтобы зову остыть круговому –
Оттого благодарен сполна
Я вниманию их роковому.

Ни за что мне теперь не помочь –
Но светлее, чем ночи бездонность,
Пропадает, не сгинувши прочь,
Несусветная наша бездомность.

И склонившись к кому-то на грудь,
Покидая поспешно столицу,
Я пойму вашу тайную суть,
Петербургские светлые лица.

1972



ОКТЯБРЬСКАЯ ЭЛЕГИЯ

I

Немало мне выпало ныне
Дождя, и огня, и недуга,
Смиренье – не чуждо гордыне,
Горенье – прости мне, подруга.

Дражайшее помощи просит,
Навесом шурша тополиным,
Прошедшее время уносит
Кружением неопалимым.

Внемли невесомому в мире,
Недолгому солнцу засмейся.
Безропотной радуйся шири,
Сощурься и просто согрейся.

Из нового ринемся круга,
Поверим забытым поэтам,
Прельстимся преддверием юга,
Хоть дело, конечно, не в этом.

Как будто и вправду крылаты
Посланцы невидимой сметы,
Где отсветы наспех примяты,
Отринуты напрочь приметы.

Как будто, подвластны причудам,
Невинным гордятся примером
Стремленья магнитного к рудам,
Служенья наивным химерам.

Где замкнутым шагом открытья
Уже не желают собраться,
Но жалуют даже событья –
А молодость жаждет остаться.



II

Скажи мне теперь, музыкантша,
Не трогая клавиш перстами, –
Ну что тебе чуть бы пораньше
Со мной поменяться местами?

Ну что тебе чуть поохрипнуть,
Мелодию петь отказаться,
Мелькнувшее лето окликнуть,
Без голоса вдруг оказаться?

Ну что тебе, тихий, как тополь,
Король скрипачей и прощений,
Разбрасывать редкую опаль
По нотам немых обольщений?

Ну что пощадить тебе стоит
Творимое Господом чудо,
Когда сотворённое стонет
И воды влечёт ниоткуда?

Ну что за колонны белеют –
Неведома, что ли, тоска им?
И мы, заполняя аллеи,
Ресницы свои опускаем.

А кто поклоняется ивам,
Смежает бесшумные веки?
Да это, внимая счастливым,
На редкость понятливы реки.

И племя младое нежданно
К наклонным сбегает ступеням –
И листья слетаются рано,
Пространным разбужены пеньем.

И хор нарастает и тонет
В безропотной глуби тумана,
И голубем розовым стонет,
И поздно залечивать раны.

И так, возникая, улыбка
Защитную ищет заминку,
Как ты отворяла калитку –
А это уже не в новинку.



III

Бывали и мы помоложе,
И мы запевали упрямо –
И щурили очи в прихожей
Для нас флорентийские дамы.

И мы нисходили на убыль,
Подобно героям Боккаччо, –
Так что же кусаю я губы
И попросту, кажется, плачу?

А ну-ка, скажи мне, Алеко, –
Неужто зима недалёко –
И в дебрях повального снега
Венчальный послышится клёкот?

И что же горит под ногами,
И разве беды не почуют,
Когда колдовскими кругами
Цыганское племя кочует?

О нет, не за нами погоня,
Нахлынет безлиственно слава –
Покуда она не догонит,
Земля под ладонью шершава.

Коль надобно, счёты откинем,
Доверимся этой товарке –
Покуда ведь только такими
Опавшие вспомнятся парки.

Томленьем надышимся ломким,
Уйдём к совершенствам астральным,
Октябрь не в обиду потомкам
Сезоном закрыв театральным,

Где свёрнуты без опасений
Над замками мавров и троллей
Затёртые краской осенней
Афиши последних гастролей.

1972



ГРОЗА ИЗДАЛЕКА

Покуда полдень с фонарём
Бродил, подобно Диогену,
И туча с бычьим пузырём
Вздувала муторную вену,
Ещё надежда весь сыр-бор
Гулять на цыпочках водила, –
И угораздило забор
Торчать, как челюсть крокодила.

Осок хиосская резня
Мечей точила святотатство –
И августовская стерня
Клялась за жатву рассчитаться, –
И, в жажде слёз неумолим,
Уж кто-то стаскивал перчатку
От безобидности малин
До кукурузного початка.

И обновившийся Ислам
Нарушил грёз обожествленье, –
И разломилось пополам
Недужных зол осуществленье,
И гром постылый сбросил груз
И с плеч стряхнул труху печали,
Как будто краденый арбуз
В мешке холщёвом раскачали.

И чтобы к ужасу впритык
Хозяин сдуру нализался,
Змеиный молнии язык
С надменным шипом показался –
И по-младенчески легко
Кочуя в стае камышиной,
Кормилиц выпил молоко
Из запотевшего кувшина.

Покуда в мальве с бузиной
Низин азы недозубрили,
Покуда в музыке земной
Охочи очень до кадрили,
Как в школе, балуясь звонком,
Тщета внимания ослабла –
И, кувырок за кувырком,
Пошли шнырять за каплей капля.

И повеленья полутон
Над ходом времени обратным
Оставил нас с открытым ртом
И лопотанием невнятным, –
И в уверении крутом
Уже разверзлась ширь дневная –
А где-то в ливне золотом
Ещё купается Даная.

1973



ЗАМОСКВОРЕЧЬЕ

Средь этих крыш с оставшейся листвою,
Быть может, я чего-нибудь не скрою –
Хотя бы мыслей, связанных с тобою,
Покуда жив, сей белый свет любя, –
Но видит Бог – далёкий от смиренья,
Вкусивший от щедрот уединенья,
Зимы превозмогая наважденье,
Чуть слышно говорю я для тебя.

Теперь нас разлучила отдалённость,
Пред-искренность и неопределённость,
Тропы береговая убелённость,
Покуда процветает вороньё, –
И в граянье, над городом кружащем,
Плач по годам почую уходящим,
Где в слове длилось вещем и болящем
Внимание всегдашнее моё.

Морозной мглы мне чудится квадрига
За лесенкой искрящеюся Грига,
Земля одолевается, как книга,
Растения без возраста – в тиши,
А музыка – волшебной голубятней
Среди двора, – и чужд ей толк превратный,
И смысл её, как вздох тысячекратный,
Куда как дорог нынче для души.

Увидеть бы мне друга в эту пору,
Затеять бы о прошлом разговоры,
Исполненные честности укоры
Услышать бы, чтоб сердце отогреть, –
За стогнами над вставшею рекою
Пойдём бродить, растерянные двое,
И сумерки – нахохленной совою,
Крылом позёмки скрытою на треть.

1974



* * *

Неужели сад принарядился
Меж дождей, забывчивых весьма?
Как бы он минувшим ни гордился,
Есть на свете новая зима.

Белый, белый, в кипени апреля,
Уплывая – гибнущий фрегат –
Начинал он плаванье отселе, –
Всё равно угадываю: сад!

И тогда вернутся за тобою
Из далёких странствий в облаках
Капитан с подзорною трубою
И матросы с трубками в руках.

Но куда мы с ними ни причалим,
Этот путь – не более, чем сон,
Надхожденьем стени опечален
И грядущим часто опалён.

Ничего, что родина далече –
Я и сам тянулся сгоряча,
Восхищенья спрашивая свечи
И чужбину грея у плеча.

И стучится в окна полуночник,
Заплутавший в тысяче имён,
Пробужденья чуя позвоночник
И сирени стоном затемнён.

Может, будет время притулиться
И услышу ваши голоса –
Скоро, скоро замершею птицей
Упадёт прощальная краса.

Причащён лесам своим и долам,
Где я жил и что я напевал? –
Ах, в июле отроком весёлым,
Смутен, строен, вишни целовал.

1976







НОВЫЕ СТИХИ


Владимир АЛЕЙНИКОВ
НОВЫЕ СТИХИ

Владимир Алейников - поэт, прозаик, переводчик, художник. Автор двенадцати книг стихов и восьми книг прозы. Лауреат премии Андрея Белого. Член ПЕН-Клуба.



ЕЩЕ НЕДАВНО
 
I

Потянуло ли дымкой с Леванта
Или люди вокруг загорели –
Коктебельского духа Веданта
Возрождается заново в теле,
И свирелью пастушьего лета
Под навесом неспешного склона
Появляется музыка где-то,
Чтобы слушала нас Персефона.



II

А наивная мысли уловка
Никого успокоить не смеет –
И расплеснуты листья неловко,
Но они никого не жалеют,
Потому что, спеша раствориться
В этом воздухе осени ранней,
Поневоле душа загорится,
Чтобы облако стало желанней.



III

Непослушное тешится море
Охлаждением синего цвета,
Чтобы с августом спорила вскоре
Сентября затяжная примета,
Но зеленому надо настолько,
Поднырнув, на корню удержаться,
Что не странно ему и не горько,
И нельзя на него обижаться.



IV

Торопливые плачи оркестра
Желтизну на беду не накличут –
Что же птицы срываются с места,
Начиная поверхностный вычет?
И становятся в ряд музыканты,
Чтобы трубы их громче сверкали,
И погода стоит, как инфанта,
В беспредельной дали Зазеркалья.



V

О великая лепта фантастов
Да реликвии вредных теорий,
Перемирие слишком уж частых
Фанаберий и фантасмагорий,
Мемуары игры на фаготе,
О народе вопрос и Вселенной,
Чтобы кто-то держал на отлете
Ослепительный шлейф впечатлений!



VI

О незлобивый говор долины,
Ожерелий нетронутый выбор,
Оживления клин журавлиный,
Промелькнувший, как выговор рыбам!
На театре разыгранным фарсом
По террасам страдание длится,
Словно где-то сражается с барсом,
Помавая крылами, орлица.



VII

А по лицам, что подняты к небу,
Промелькнули бы, что ли, улыбки,
Не рискуя вовне, – да и мне бы
Оказаться б извне не в убытке,
Отказаться бы мне от участья
В этом сговоре давних знакомцев,
Да на пальцах не высчитать счастья,
И скитальцы не в роли питомцев.



VIII

Точно, карие выплакав очи,
Собирается плакальщиц стая –
И бессонные выплески ночи
Ни за что ни про что я впитаю,
И с пылающим факелом яви
Прокричит предрешенная встреча,
Что теперь отшатнуться не вправе
От того, что вблизи я замечу.




И чеканная выучка взмаха
Отвечает заученным вехам,
Что отстало уж лихо от страха,
Откликаясь измученным эхом,
Что не нам на потеху эпоха
Подпихнула утехи помеху,
Но и нам убедиться неплохо
В неосознанной власти успеха.



Х

И ухабами цвета индиго,
Панагию снимая итога,
Не сморгнув, надвигается иго
И торчит на пороге чертога,
И горчить начинает немного
Непочатая благости влага,
И тревога ругает отлого
Неподкупность твердынь Кара-Дага.



ХI

И к кому обратиться нам, Боже,
В этом смутном, как сон, пантеоне,
Чтобы, судьбы людские тревожа,
Возникало, как лик на иконе,
Выражая от света дневного
До скитанья в ночи по отчизне
Постижение чуда земного, –
Продолженье даруемой жизни?



ХII

Может, наши понятья резонны,
И посильная ноша терпима,
И пьянящие чаши бездонны,
А судьба у людей – неделима,
Может, в жилах отвага не стихла
И горячая кровь не свернулась,
И еще голова не поникла,
И удача домой не вернулась.



ХIII

Это там, за управой прибоя,
За преградою грани жемчужной,
Наконец-то встречаются двое –
И участия больше не нужно,
И надежда, вскипая, дичится,
И предчувствие бродит поодаль
И уже ничего не случится,
И не в убыль им осени опаль.



ХIV

И разлука уж бусины нижет,
Начиная будить спозаранку, –
И она наклоняется ближе,
Точно врубелевская испанка,
И ему, помертвев от волненья,
Будто кровь их отхлынула сразу,
Повторяют в округе растенья
Расставания кроткую фразу.



ХV

И разорванным зевом призыва,
Словно прорезью греческой маски,
Расстояние самолюбиво
Уж не сможет пугать без подсказки –
И оставшийся здесь, на дороге,
Человечьей хранитель науки
Понимает, что муки нестроги,
Потому что протянуты руки.



ХVI

И туманная Дева, увидев
Где-то в зеркале их отраженья,
Чтобы их не смутить, разобидев,
Им дарует отраду сближенья, –
И туда – к листопаду и снегу,
К наготе, дерева стерегущей,
Точно древнее судно ко брегу,
Приближается странник идущий.



СТО СТРОК

В сентябре мы выходим в сад,
Где несносен цикад раскат,
Где как мост, что высок и пуст,
Он хранит в себе спящий куст.

Наконец-то мы выйдем, друг,
В те края, где тепло вокруг,
В эту ночь, где крыльца уж нет,
Да и мой затерялся след.

Вот и вышли мы сутью всей
Из безличья чужих людей –
И теперь, где прохлады скит,
Сигарета меж лилий спит.

Что нутром ту почуешь, сад?
Предначертанный бред оград,
Где калитка давно темнит
И кольцо на руке звенит.

Сто столов тебе ставим здесь –
Ты и так простирался весь,
Чтоб ни лампочка, ни луна
Темнотой не была больна.

Да пребудешь премудр и тверд,
Приоткинув завесу орд,
В этом скифском сиянье звезд,
Где ответ на вопрос не прост.

Оттого и слова горьки,
Что не думают спать сверчки,
Оттого и рука легка,
Что под нею течет река.

Месяц юный, как прежде юн,
Потому и греховен вьюн, –
Так апостольски жребий чист
И зеленый склонился лист.

И не надо ни слез, ни зол,
Чтобы пестовал нас и цвел,
Но первичность ветвей и жил,
Словно песню, ты нам сложил.

Ни на что не пеняй, внимай –
Там томился недавно май,
Понимая, что полдня нет,
И вовсю осыпался цвет.

Еле виден зари разрез –
Что воспримешь на вкус и вес?
Пролегли посреди двора
Борисфен, Танаис и Ра.

Три виталища примут нас,
Где от гибели душу спас, –
Вспомнит август, Немейский лев,
Стародавние чары древ.

Не гадал звездочет-халдей,
Что избавлен от злых затей,
За которыми в небо зван, –
Терем ивовый да талан.

Я лицо пред тобой открыл –
За Мефодием шел Кирилл –
И поет о святых местах
Изумрудных дождей чета.

Преуспела земная персть
В обещаниях помнить весть –
Что ни горсть, то семья семян
Безмятежно летит в туман.

Этот плен горделив и хмур –
Помоги мне бежать, Овлур!
Даже здесь я от вас не скрыл
Лебединых Обиды крыл.

Не дрожи – я тебе не враг –
Фессалийский пробрался маг –
И покуда цела юдоль,
Отдаление рыщет вдоль.

Там раины равнинный жест
Одолел города окрест –
И не будет полнощный плат
Покрывалом Изиды снят.

Пятиструнная цитра ждет,
Чей сегодня играть черед,
На Восток провожая звук,
Чтобы помнить колчан и лук.

Там очертами очерет
Укрывал – Аллах Берекет! –
От измен подневольных гроз –
Зенаар – салами – Навроз.

Отзовись, семихолмный град!
Бореады сюда летят –
И нагонит Селена сон
На истекшие дни племен.

Скифы-пахари! – где вы? где?
Не подступишь к седой воде –
С этой степью, смуглящей лик,
Одинаков у них язык.

Неизбежное зреет – иль
Неподкупен звериный стиль,
Неприступен заветный знак –
В землю воткнутый акинак.

Мне бы пить под своей звездой
Песни таборной той настой –
Ты-то таивал столько раз
Истомленных набегов сказ!

Ты прости, понимая их,
Тайнобрачие чад твоих, –
Но изведанный чтим обряд,
Сентябрю посвящая сад.





Журнал "День и Ночь" 4 (78), 2010.



Глядя сквозь пламя


Владимир Алейников


Глядя сквозь пламя

Несвоевременность (не путать с несовременностью!) — признак большого поэта. Поэтому его — либо убить, либо замолчать. Как-нибудь сделать вид, что его нет. Это вполне биологическая функция общества. То есть происходит автоматически, без зазрения совести. Причина этого проста: мы не хотим отражаться в реальности и не хотим помнить. Сатиру мы любим, потому что в ней легко смеяться не над собой. Поэзию мы не любим точно так, как не любим природу и детей: слишком ответственно. Нам некогда. Некогда чувствовать, некогда помнить. Нам неудобно за самих себя, и тогда мы делаем вид, что нам скучно.
Владимир Алейников — великий русский поэт, более сорока восьми лет неустанно пашущий на ниве отечественного слова. Слава мира запечатлена в его стихах с такой силой, что нам легче всего отказать ему в той славе, которую раздаём сами,— в мирской.
Несуетность — признак большой работы. Её тоже удобно не замечать, чтобы не сравнивать со своей.
Пришла пора издать Владимира Алейникова так, чтобы всякий взявший книгу в руки заподозрил, кто это. Я вижу том, в жанре «Библиотеки поэта», с предисловием, раскрывающим масштаб и уникальность его творчества, с академическим комментарием, изданный не как сумма текстов, а как единая большая книга, представляющая собою художественную ценность сама по себе. Эта книга должна попасть по адресу — в руки подлинного читателя.
Алейников — это не человек, не тело, не член общества — это облако. Облако поэзии. Надо поймать его в переплёт.
Я счёл бы для себя честью написать о нём для этой книги. Я бы постарался исполнить это на уровне, достойном его поэзии. Андрей Битов

* * *
Разметало вокруг огоньки лепестков
Что-то властное — зря ли таилось
Там, где след исчезал посреди пустяков
И несметное что-то роилось?

То ли куст мне шипами впивается в грудь,
То ли память иглою калёной
Тянет нить за собой — но со мною побудь
Молодою и страстно влюблённой.

Как мне слово теперь о минувшем сказать,
Если встарь оно было не праздным?
Как мне узел смолёный суметь развязать,
Если связан он с чем-то опасным?

Не зови ты меня — я и рад бы уйти,
Но куда мне срываться отсюда,
Если, как ни крути, но встаёт на пути
Сентября молчаливое чудо?

Потому-то и медлит всё то, что цветёт,
С увяданьем, сулящим невзгоды, —
И горит в лепестках, и упрямо ведёт
В некий рай, под воздушные своды.

Лепестки эти вряд ли потом соберу
Там, где правит житейская проза —
Бог с тобой, моя радость! — расти на ветру,
Киммерийская чёрная роза.


* * *
Уходит какая-то сила,
И вроде бы пусто в груди, —
Так что это всё-таки было?
А впрочем — постой, погоди.

Не новую силу ли чую,
Пространства вдыхая размах?
И старые раны врачую,
Покою внимая впотьмах.

А воля — она многогранна,
Её не бывает полней —
И, видимо, вовсе не странно,
Что тянемся издавна к ней.

В поступках своих своевольны,
Мы сдержанней стали уже —
И, участью этой довольны,
На грозном живём рубеже.

Что было — уже миновало,
Грядут снегопад, ледостав —
И в рёве девятого вала
Нам кажется: каждый был прав.

Ещё не рванулись мы просто
Сквозь дрёмой очерченный круг,
Сквозь драму сомненья и роста
В трагедию времени, друг.


* * *
Привыкший делать всё наоборот,
Я вышел слишком рано за ворота —
И вот навстречу хлынули щедроты,
Обрушились и ринулись вперёд,
Потом сомкнули плотное кольцо,
Потом его мгновенно разомкнули —
И я стоял в сиянии и гуле,
Подняв к востоку мокрое лицо.

Там было всё — источник бил тепла,
Клубились воли рвенье и движенье,
Земли броженье, к небу притяженье,
Круженье смысла, слова и числа, —
И что-то там, пульсируя, дыша,
Сквозь твердь упрямо к миру пробивалось, —
И только чуять снова оставалось,
К чему теперь вела меня душа.

Бывало всё, что в жизни быть могло,
И, как ни странно, многое сбывалось,
Грубело пламя, ливнями смывалось
Всё то, что к солнцу прежде проросло, —
Изломанной судьбы я не искал —
И всё, как есть, приемлю молчаливо,
Привычно глядя в сторону залива,
Где свет свой дар в пространстве расплескал.


* * *
Для высокого строя слова не нужны —
Только музыка льётся сквозная,
И достаточно слуху ночной тишины,
Где листва затаилась резная.

На курортной закваске замешанный бред —
Сигаретная вспышка, ухмылка,
Где лица человечьего всё-таки нет,
Да пустая на пляже бутылка.

Да зелёное хрустнет стекло под ногой,
Что-то выпорхнет вдруг запоздало, —
И стоишь у причала какой-то другой,
Постаревший, и дышишь устало.

То ли фильма обрывки в пространство летят,
То ли это гитары аккорды, —
Но не всё ли равно тебе? — видно, хотят
Жить по-своему, складно и твёрдо.

Но не всё ли равно тебе? — может, слывут
Безупречными, властными, злыми,
Неприступными, гордыми,— значит, живут,
Будет время заслуживать имя.

Но куда оно вытекло, время твоё,
И когда оно, имя, явилось —
И судьбы расплескало хмельное питьё,
Хоть с тобой ничего не случилось,

Хоть, похоже, ты цел — и ещё поживёшь,
И ещё постоишь у причала? —
И лицо своё в чёрной воде узнаёшь —
Значит, всё начинаешь сначала?

Значит, снова шагнёшь в этот морок земной,
В этот сумрак, за речью вдогонку? —
И глядит на цветы впереди, под луной,
Опершись на копьё, амазонка.


* * *
Так в марте здесь, как в Скифии — в апреле:
Рулады птичьи, почки на ветрах,
Произрастанья запахи и цвели,
С восторгом вместе — неизжитый страх,
Неловкая оглядка на былое,
На то, что душу выстудить могло,
В ночах пылая чёрною смолою,
Выкручивая хрупкое крыло.

Подумать только — всё же миновало
Удушье — и в затишье мне тепло —
Бог миловал, чтоб снова оживало
Всё то, что встарь сквозь наледь проросло,
Чтоб нелюди не шастали, вполглаза
Приглядывая, где я побывал,
Чтоб сгинула имперская зараза,
Как хмарь, что вновь ушла за перевал.

Не так я жил, как некогда мечталось,
Да что с того! — какое дело вам
До строк моих, чья вешняя усталость
Сродни стряхнувшим зиму деревам?
Их свет ещё расплещется с листвою
В пространстве Киммерии,— а пока,
Седеющей качая головою,
Сквозящие встречаю облака.


* * *
Вечерами — яблоки да чай,
Тихий жар, оставленный в печи, —
Головой тяжёлой не качай,
О былом, пожалуй, помолчи.

Что за пламя стыло над рекой —
Где-то там, в далёкие года,
Где к тому, что было под рукой,
Не вернёмся больше никогда?

Что за голос пел из облаков
Где-то там, в смятении моём,
Чтобы стаей вился мотыльков
Каждый миг, постигнутый вдвоём?

Запоздалой странницею ты
В тишине склонялась надо мной —
И теснился сгусток темноты
В стороне нехоженой лесной.

Дни пройдут — на счастье, на беду,
Прошуршат, сводящие с ума, —
Нет, не время было на виду
В этих снах, а музыка сама.

За волною новая волна
Захлестнёт где камни, где песок —
Не томит ли давняя вина? —
Серебрит затылок да висок.

Что-то к горлу вроде подошло —
Где он, вздох по далям золотым? —
Прорвалось — и встало на крыло,
Всё сбылось — так вспомним и простим.

Тихий свет увидим впереди,
Даже то, сощурясь, разглядим,
Что спасёт,— постой, не уходи! —
Не горюй, усталый нелюдим.


* * *
Тирсы Вакховых спутников помню и я,
Все в плюще и листве виноградной, —
Прозревал я их там, где встречались друзья
В толчее коктебельской отрадной.

Что житуха нескладная — ладно, потом,
На досуге авось разберёмся,
Вывих духа тугим перевяжем жгутом,
Помолчим или вдруг рассмеёмся.

Это позже — рассеемся по миру вдрызг,
Позабудем обиды и дружбы,
На солёном ветру, среди хлещущих брызг,
Отстоим свои долгие службы.

Это позже — то смерти пойдут косяком,
То увечья, а то и забвенье,
Это позже — эпоха сухим костяком
Потеснит и смутит вдохновенье.

А пока что — нам выпала радость одна,
Небывалое выдалось лето, —
Пьём до дна мы — и музыка наша хмельна
Там, где песенка общая спета.

И не чуем, что рядом — печали гуртом,
И не видим, хоть, вроде, пытливы,
Как отчётливо всё, что случится потом,
Отражает зерцало залива.


* * *
Взглянуть успел и молча побрести
Куда-то к воинству густому
Листвы расплёснутой,— и некому нести
Свою постылую истому,
Сродни усталости, а может, и тоске,
По крайней мере — пребыванью
В краю, где звук уже висит на волоске, —
И нету, кажется, пристойного названья
Ни чувству этому, что тычется в туман
С неумолимостью слепою
Луча, выхватывая щебень да саман
Меж глиной сизою и порослью скупою,
Ни слову этому, что пробует привстать
И заглянуть в нутро глухое
Немого утра, коему под стать
Лишь обещание сухое
Каких-то дремлющих пока что перемен
В трясине тлена и обмана,
В пучине хаоса,— но что, скажи, взамен? —
Труха табачная, что разом из кармана
На камни вытряхнул я? стынущий чаёк?
Щепотка тающая соли?
Разруха рыхлая, свой каверзный паёк
От всех таящая? встающий поневоле
Вопрос растерянный: откуда? — и ответ:
Оттуда, где закончилась малина, —
И лето сгинуло, и рая больше нет,
Хоть серебрится дикая маслина
И хорохорится остывшая вода,
Неведомое празднуя везенье, —
Иду насупившись — наверное, туда,
Где есть участие — а может, и спасенье.


* * *
Вновь я свет узнаю с небес —
Ни с того ни с сего нисходит
На холмы — и несёт, выходит,
Продолженье сплошных чудес.

Вновь я вас узнаю окрест,
Золотые глаза людские, —
Не напрасно деньки такие
Всех живущих срывают с мест.

Не подвластны они, пойми,
Никому — и не жду хвалы я,
Ну а вспомню года былые —
Так дивлюсь, что не лёг костьми.

Знать, не просто они царят,
Посреди сентября сияя, —
Но, незримую суть ваяя
Из обломков, гормя горят.

Некий образ из мглы встаёт,
Как сквозь сон, различим прекрасно,
Некий голос — я слышу ясно —
О любви мне опять поёт.

Что за грусть в нём и что за страсть! —
Словно в трансе, я это чую —
На скрещенье времён врачуя,
Он в пространстве не даст пропасть.


* * *
Вздохнуть бы о прошлом,
Да что ему вздох? —
Меж пришлым и дошлым
На грани эпох
Ненужным и лишним
Упрямо стою —
И ведомо вышним,
О чём я спою.

Но слишком известно,
Что песня и боль
Всегда поднебесны —
И вкривь, а не вдоль,
При доме — вне дома,
Вне правил и благ,
От смуты и дрёмы —
На пядь иль на шаг.

И слишком знакомы
Приметы беды —
От зимнего грома
До талой воды
Легло расстоянье
Без троп и дорог,
И слава — за гранью,
Свидетелем Бог.

Да много ли надо? —
Лишь выйти, пойми,
Из чуда и сада
Для встречи с людьми! —
Когда бы не слово,
Что сделал бы я
Для света и зова
В кругу бытия?


* * *
Ты думаешь, наверное, о том
Единственном и всё же непростом,
Что может приютиться, обогреться,
Проникнуть в мысли, в речь твою войти,
Впитаться в кровь, намеренно почти
Довлеть — и никуда уже не деться.

И некуда бросаться, говорю,
В спасительную дверь или зарю,
В заведомо безрадостную гущу,
Где всяк себе хозяин и слуга,
Где друг предстанет в облике врага
И силы разрушенья всемогущи.

Пощады иль прощенья не проси —
Издревле так ведётся на Руси,
Куда ни глянь — везде тебе преграда,
И некогда ершиться и гадать
О том, кому радеть, кому страдать,
Но выход есть — и в нём тебе отрада.

Не зря приноровилось естество
Разбрасывать горстями торжество
Любви земной, а может, и небесной
Тому, кто ведал зов и видел путь,
Кто нить сжимал и века чуял суть,
Прошедши, яко посуху, над бездной.


* * *
Что же мы видели, глядя сквозь пламя? —
Семя проросшее? Новое знамя?
И в зеркалах отражались мы сами
Вроде бы вниз головой, —
Всё бы искать для себя оправданья,
С грустью бесслёзною слушать рыданья,
Строить в пустыне, как зданье, страданье —
Пусть приютится живой.

Новое знанье и зренье иное,
К сроку пришедшие, ныне со мною,
Время прошедшее — там, за стеною,
Имя — и здесь, и вдали, —
Выпал мне, видимо, жребий оброчный,
Вышел мне, стало быть, путь непорочный,
Выдан в грядущее пропуск бессрочный —
Не оторвать от земли.



Из «Большого Мадригала»

Мифологии жаркое лоно,
Предрассудки, крушения, кроны,
Восходящие звуки цевниц,
Голосящая толща темниц!
Ахерон, Ипокрена, Элизий!
Непокорное логово близи! —
Да воспримешь ли верность мою,
Что отныне тебе отдаю?


* * *
Мне оставлено так немного —
Крик слепого да взгляд немого —
В этом хаосе на ветру,
Где обрывки ненастья вьются,
Связи рвутся и слёзы льются
На окраине, на юру.

Клок не выкроишь из раздора,
Бранным стягом не станет штора,
Дом не выглядит кораблём —
На веку только вздох пожара,
Мокрой гари душок из яра,
Да и то тишком, под углом.

Столько видано мной сумбура,
Что уже не затащишь сдуру —
И охоты, конечно, нет
В это месиво лезть крутое
И в пустые вникать устои,
Чтоб ничком выходить из бед.

Может, это мне только снится? —
Но заблудшая бьётся птица
О стекло с лезвиём листа —
Просто время теперь иное —
И утраты встают за мною,
Чтобы совесть была чиста.


* * *
Свечи не догорели,
Ночи не отцвели, —
Вправду ли мы старели.
Грезя вон там, вдали?

Брошенная отрада
Невыразимых дней!
Может, и вправду надо
Было остаться с ней?

Зову служа и праву,
Прожитое влечёт —
Что удалось на славу?
Только вода течёт.

Только года с водою
Схлынули в те места,
Где на паях с бедою
Стынет пролёт моста.

Что же мне, брат, не рваться
К тайной звезде своей?
Некуда мне деваться —
Ты-то понять сумей.

То-то гадай, откуда
Вьётся седая нить, —
А подоплёку чуда
Некому объяснить.


* * *
Где в хмельном отрешении пристальны
Дальнозоркие сны,
Что служить возвышению призваны
Близорукой весны,
В обнищанье дождя бесприютного,
В искушенье пустом
Обещаньями времени смутного,
В темноте за мостом,
В предвкушении мига заветного,
В коем — радость и весть,
И петушьего крика победного —
Только странность и есть.

С фистулою пичужьею, с присвистом,
С хрипотцой у иных,
С остроклювым взъерошенным диспутом
Из гнездовий сплошных,
С перекличкою чуткою, цепкою,
Где никто не молчит,
С круговою порукою крепкою,
Что растёт и звучит,
С отворённою кем-нибудь рамою,
С невозвратностью лет
Начинается главное самое —
Пробуждается свет.

Утешенья мне нынче дождаться бы
От кого-нибудь вдруг,
С кем-то сызнова мне повидаться бы,
Оглядеться вокруг,
Приподняться бы, что ли, да ринуться
В невозвратность и высь,
Встрепенуться и с места бы вскинуться
Сквозь авось да кабысь,
Настоять на своём, насобачиться
Обходиться без слёз,
Но душа моя что-то артачится —
Не к земле ль я прирос?

Поросло моё прошлое, братие,
Забытьём да быльём,
И на битву не выведу рати я
Со зверьём да жульём,
Но укроюсь и всё-таки выстою
В глухомани степной,
Словно предки с их верою чистою,
Вместе с речью родной,
Сберегу я родство своё кровное
С тем, что здесь и везде,
С правотою любви безусловною —
При свече и звезде.


* * *
Страны разрушенной смятенные сыны,
Зачем вы стонете ночами,
Томимы призраками смутными войны,
С недогоревшими свечами
Уже входящие в немыслимый провал,
В такую бездну роковую,
Где чудом выживший, по счастью, не бывал, —
А ныне, в пору грозовую,
Она заманивает вас к себе, зовёт
Нутром распахнутым, предвестием обманным
Приюта странного, где спящий проплывёт
В челне отринутом по заводям туманным —
И нет ни встреч ему, ни редких огоньков,
Ни плеска лёгкого под вёслами тугими
Волны, направившейся к берегу,— таков
Сей путь, где вряд ли спросят имя,
Окликнут нехотя, устало приведут
К давно желанному ночлегу,
К теплу неловкому,— кого, скажите, ждут
Там, где раздолье только снегу,
Где только холоду бродить не привыкать
Да пустоту ловить рыбацкой рваной сетью,
Где на руинах лиху потакать
Негоже уходящему столетью?


* * *
Мгновенья памяти в дожде
Трепещут листьями ночными.
Но где твой дом? И люди где?
И ты зачем не рядом с ними?

За что волхвующею тьмой
Ты брошен в омут наважденья,
Где в знаках азбуки немой
Почуял речи пробужденье?

Не тем ли опыт наш так жгуч,
Из мук не сделавший секрета,
Что в некий час мы видим луч
Сквозь мрак пробившегося света?

О нет, не прошлое с тобой,
С тобою — мира измененья:
Они гранили голос твой,
Судьбы твоей ковали звенья.

К чему о будущем гадать?
Будь собеседником природы,
Попробуй сердцем передать
Дерев рыдающие оды.









Венеция


Поэзия


Владимир АЛЕЙНИКОВ
Поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор двенадцати книг стихов и восьми книг прозы. Лауреат премии Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.



ВЕНЕЦИЯ
 
 
I

В этой мгле, где грустить временам
И сгуститься негаданно вскоре,
Улыбнись-ка, Венеция, нам,
Инфернальная дама у моря.

Отворяй-ка окно заодно,
Словно век — это Виттова пляска, —
Здесь не белая ночь, а черно,
И ресницы слепит полумаска.

Видит Бог — это звук, а не знак,
Изгорит, над зарею промчавшись,
Изъясняясь неведомо как
И неведомо с кем повстречавшись.

Оставайся от нас в стороне,
Заневестясь с изветчиком-хватом,
Не ясна, но известна вполне,
Пригорюнясь на дне иловатом.

Что ж ты емлешь у полночи, друг?
Не бессонное ль сердце прибоя?
Здесь бесовское в свите вокруг,
И других не зазвать за собою.
А на свете так жалобно лих
Полнолунья залог полновластный,
Имитация жестов чужих
И лазури укор беспристрастный.

И урок преподаст ли фонарь,
Пошатнувшийся шест не нарушив,
Вороватых чудес инвентарь
Запродав на невинную душу?

Импресарио зарева смел,
Коронация плоти в разгаре,
Инородных не хватятся тел
Или след их сотрут, разбазаря.

Кто инкогнито выговор звезд
Разбросал бы по нотному стану,
Чтобы спутники имени в рост
Не растаяли попросту рано?

Кто интригу затеял, устав? —
И летят перезвоном на гонге,
Словно вызов, зачем-то восстав,
Карнавальные выверты Лонги.



II

Это право немногим дано —
Я и вправду храню его, зная,
Что отведаю дали вино,
Где зарница горит золотая.

Чей же замысел столь горделив,
Что его не винят, не ревнуют,
Словно, сонник российский раскрыв,
Новоявленный сон истолкуют?

На иодистый звон в зеркалах
Не ответят ни чайка, ни сокол, —
Ни к чему им беречь на ветрах
Искаженные жалобы стекол.

Да и вам ведь негоже, врата,
Исключая ключей почитанье,
Узнавать, где сокрыта мечта,
На щитах начертав причитанье.

На конях племена искони
Проходили восточнее града,
Но его ни за что ни брани —
Здесь наивного гнева не надо.

И, однако, тебе исполать!
И бежать не спеши за отвагой —
Кто успел благодать ниспослать,
Напоенную темною влагой?

Благо дремлет и флаги добрей —
По тебе что ни шаг, то наитье, —
Что за праздник воспрянет скорей,
Испещренный лиловою нитью?

Кто же связи обрадован так,
Что забыл зубоскальства излишки —
И в бреду прозревает, чудак,
Невозможную ножку интрижки?

А счастливцев число велико —
Избалованы словом неясным,
То и дело играют легко
С бесконечным, отчасти опасным.

Если за морем быть до поры,
То кому бы к тебе подольститься,
Рассказав, что истлели ковры
И кричала истицею птица?

Истоскуемся мы по тебе —
И тогда-то нахлынет отравой
Вперемешку в любви и гульбе
Итальянщина арий оравой.

Надвигается смаху впотьмах
Лихолетья веселая ночка —
Лунатически тлеют в домах
Жирандоль и свеча-одиночка.

Да и робость взгрустнет о весне,
Подстрекаема умыслом зыбким, —
В чужедальней таясь тишине,
Слишком долго лгала ты улыбкам.

Содрогайся же издавна так,
Приподнявшая розу проворно, —
Упоенье как опийный мак
И значение столь иллюзорно.

О зиждители! — ждите, как встарь,
Сотворивши венец для кумира, —
Надевает глубин государь
Предзакатную неба порфиру.

По неведенью дней голубых
Притупились игрецкие страсти,
Но азарт венецейский не стих,
Озорством разрываем на части.

Что же мнится мне там, на заре,
Где пространство бежит средостений,
В полупризрачном их серебре,
Словно жизнь без зеркал и видений?



* * *

Рекою-скромницей и нынче увлечен,
Хотя и ведая, конечно, что почем
На свете этом в области особой,
Куда соваться попросту не пробуй,
Поскольку шею запросто свернешь,
Но молодости больше не вернешь,
Немыслимые дни я вспоминаю,
Где жизнь цвела поистине иная,
Где каждый шел туда, куда хотел —
И ветер дул, и лист еще летел,
И весело толпились на востоке
Еще никем не скованные сроки,
Среди которых кровью набухал
Безумец-век, — и голос отдыхал
В степном пространстве, где подсолнух спел,
А тот, кому приспело — просто пел,
И запахи на западе теснились
За скалами, и сны мне чаще снились.

Там струны строгие ржавеют в ожиданье
Доселе невозможного страданья,
Так некогда осознанная связь
Косою амазонки расплелась,
Там слышится негромкое рыданье
И кто-то дожидается гаданья
Там тот стоит, кто вычерчен лучом
В окне ночном — но он-то ни при чем —
К теплу приникнуть, может быть, и надо —
Как холодок во рту от винограда,
Сквозит в округе призрачный налет
Прохлады, — и приветы всем нам шлет
Зима-разлучница, что впрямь не за горами,
Что к лету с горькими потянется дарами,
Пресыщенная играми с огнем, —
Тогда-то мы, видать, и жить начнем,
Тогда-то и дышать начнем учиться, —
И может всякое в пути еще случиться.



* * *

Пусть вам недосуг разобрать письмена —
Они не боятся забвенья,
И тайна словам не случайно дана,
А с нею — и свет откровенья.

Ты сам пробирался средь утренних роз
Туда, где стрекозы кружили,
Где жизнь продолжалась взахлеб и всерьез,
Покуда другие блажили.

Ведь все — пред тобою, — хоть, вроде, и нет —
Не вся эта почва изрыта,
Ищи — да обрящешь! — отыщется след,
Поднимутся древние плиты.

И голос не сорван, и зов не ослаб,
И песня твоя не напрасна,
И скрытая страсть возродиться могла б,
Пусть в мире темно и опасно.

А те, что ушли неизвестно куда?
Смотри, как открыто взглянули,
Как будто бы горе и впрямь не беда!
Неужто судьбу обманули?

О нет, от нее, как ни тщись, не уйти —
И небо дождем истекает,
И шелест осенний несносен почти,
Но слух твой к нему привыкает.



* * *

Был век и чуждым, и родным —
Другого не было такого,
Чтоб ветром полнился ночным
В пределах разума людского.

Кого он вызвал из могил,
Кому глаза открыть пытался?
Он в каждом слове нашем жил, —
Ни с кем, как видишь, не расстался.

Пускай слезам он волю даст,
Пускай в душе не умолкает, —
Он льда растопит тяжкий пласт,
В котором сердце застывает.

Оставь ему всю боль его —
Возьми себе хотя бы кроху,
Чтоб речи помнить естество,
А с ним и целую эпоху.

И вот уходит он — туда,
Где только тень воспоминанья, —
Кого забыл он навсегда
И чье продлил существованье?

И там, где мрак смыкался с ним,
Стирая шелест листопада,
Был голос ясно различим —
Но только чей? — гадать не надо.

Его услышал ты сейчас —
И поминать не станешь всуе,
В своей глуши в который раз
Хребтом неведомое чуя.

Его нельзя не ощутить —
Как откровенье неземное,
Он здесь, на свете, будет жить
И до сих пор еще со мною.

Его нельзя не осознать —
Быть может, там, за небесами,
Хранит он жизни благодать,
Земными полнясь голосами.


Есть грань, которую иной
Перешагнуть еще не в силах —
В разливах музыки земной
Весь Космос дышит в наших жилах.

Не примиряйся никогда
Ни с тем, что землю покидает,
Ни с тем, что время, как вода,
В песке забвенья пропадает.

Взойди, коль надо, на костер,
Чтоб страсть сквозь пламя расплескалась,
Дай мысли выйти на простор,
Чтоб в тесноте не задыхалась.

В ладони влажные возьми
Весь мир — ему не до прощанья! —
В нем нет безмолвия, пойми,
Есть только вечное звучанье.

Звучит космическая высь —
Нутром, из самой сердцевины, —
И там, где встречи заждались,
Земные вторят ей глубины.







В киммерийском раздолье


Перекличка поэтов



Владимир АЛЕЙНИКОВ



В КИММЕРИЙСКОМ РАЗДОЛЬЕ
 
* * *

В киммерийском раздолье, чей лад —
Сущий клад, Божий сад, рай и ад,
Больше — все-таки рай, ибо в нем
Реже страхи да игры с огнем,
Чем в былые года, с их бедой,
С их полынной звездой над водой,
С их упрямством, достойным похвал,
Ибо выжил и связи не рвал
Ни с отчизной, ни с верой своей,
Скиф, скиталец, певец, Водолей,
Ни с любовью, что всюду права,
Ни с надеждой, чьи помню слова,
С их волшбой и мольбой на холмах,
С их разбродом в домах и в умах,
С их тоской, с карнавалом химер,
Где кошмары, мечтам не в пример,
Настигали ночами в пути,
Дабы понял, куда мне идти,
Прорываясь вперед или ввысь,
Напрямик, сквозь авось да кабысь,
Через морось бесчасья — иглой,
В глушь, где глиной, смолой и золой
Сдобрен смысла подспудного пласт,
Где простор никого не предаст,
Где покой вслед за волей встает
И хорошее что-то поет
В киммерийском укроме, в тиши,
Где спасеньем, небось, для души,
Станет речь, потому что лишь с ней
Крепнет дух средь седеющих дней.



* * *

Какая птицам-то корысть
От этой песенки с оглядкой
На грусть, которой все же бысть
Уже открыто, не украдкой,
От взглядов больше не таясь
И здесь — и, стало быть, повсюду,
Где есть намек еще на связь,
Чью весть отнюдь не позабуду?

И что за облако встает
За этой музыкой с грустинкой,
Где тот, кто может, узнает
Послевоенною пластинкой
Еще кружащуюся блажь,
Провинциальную, степную,
Чью власть невзгодам не отдашь,
К восходам вовсе не ревнуя?

Откуда смутный этот яд
В напевах радостных пичужьих,
Где страхи прошлого стоят,
Как стражи пришлые при ружьях?
Восторг испытывая свой
На прочность или небывалость,
Качая певчей головой,
Они звенят: какая жалость!

Какая жалость, что ушло
Все то, что речь твою ковало,
Хранило, все перенесло,
Переживая, ликовало!
Какая радость, что вернем
Приметы мужества и роста,
Врастая в почву с каждым днем,
Хоть это выдержать непросто!



* * *

Душа устала от невзгод —
Так что ж ей все бормочется?
Кого еще переведет?
Ответствуй, переводчица!

Не то хандра ее грызет,
Не то забыться хочется, —
Кого еще перевезет?
Ответствуй, перевозчица!

За ночью ночь впитались в кровь,
За тенью тень мерещится, —
Куда же рвешься вновь и вновь?
Ответствуй, перебежчица!

Была с любовью ты в ладу,
А все ж легко ли плачется?
Куда идешь ты, как в бреду?
Ответствуй, передатчица!

Была ты верою жива,
Царица, не приспешница, —
Так что же дышишь ты едва?
Ответствуй, пересмешница!

Была надеждой ты сильна,
Хозяйка, не поденщица, —
Зачем же мечешься одна?
Ответствуй, перегонщица!

За мигом миг, за часом час,
За днями дни растаяли, —
И видеть суть в который раз,
Казалось бы, не чаяли.

За годом год, за веком век —
Не жертва неизбежному,
И чуять путь меж древних рек
Дано тебе по-прежнему.



* * *

Наталье Горбаневской

Пушинка тополиная. Снежинка.
В глуши, во мгле окраинной — тропинка.
Само собою — старая пластинка.
Мелодия, в которой — грусть и свет.
Само собою — музыка. Привада.
Вечерний луч. Обвал ночного сада.
Облав и зол просчет. Предвестье ада.
Преддверье рая. Выбора ли нет?

Само собою — память. И за нею —
В который раз, врасплох, да все сильнее,
Оправданнее, преданней, вернее, —
Стихов давнишних строки — на потом.
И вслед за ними — голоса явленье,
Томленье плоти, речи просветленье,
Стремленье к сути, крепость впечатленья,
Завязанного в сумраке жгутом.

Само собою — мира созреванье,
В пустом быту глухое пребыванье,
Потом — прощанье, с прошлым расставанье,
Горенье, вдохновенье — сквозь года,
И — взлет сквозь высь, и — в глубь проникновенье,
И — в даль прорыв, к лучам прикосновенье,
Призыв, и отклик, нови мановенье —
Сквозь явь и кровь, — и пенье — навсегда.



* * *

Свеча на подоконнике. Зимою,
Сквозь ночь и речь. Фонарик за кормою.
Отплытие. Прибытие — куда?
Событий — вдосталь. Вдосталь и наитий.
С лихвою хватит нитей и открытий.
Была еще ты многих домовитей.
Тогда уже взошла твоя звезда.
Мне и теперь она милей и ближе,
Чем та, с которой дружишь ты в Париже.



Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор двенадцати книг стихов и восьми книг прозы. Лауреат премии Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.







Плач по музыке


Силлабо-тоника



Владимир АЛЕЙНИКОВ



ПЛАЧ ПО МУЗЫКЕ
 
I

Вам, вспоминающим под зимнею звездой
Мой голос, крепнущий и в бедах, и в удачах —
Сей плач по музыке, — с ней дружен снег седой,
Но нет в нем времени для слез ее горячих,
Но нет в нем памяти о том, как голова
Кружится, — странствия порой предвосхищаю,
Когда тревожится о них созвездье Льва,
Крылами взмахивая, вьется птичья стая —
И, укоряема и морем, и хребтом,
К воде сбегающим, как будущие люди,
Кричит, по-детски сетуя о том,
Что нет в ночи моления о чуде.



II

Зима привычнее, чем ивы на снегу —
На реках Вавилонских зазвенеть им,
Воскреснув арфами в пылающем мозгу,
Искомой вечностью, что в ссоре с Римом третьим,
Покуда музыка, пласты подняв земель
И совершая свой обряд старинный,
Уже затронет слуха колыбель,
Чтоб жизни не было в помине половинной,
Чтоб неповинная не маялась душа,
Любви наперсница, свидетельница муки, —
Баюкай, веруя, — и, горний суд верша,
Благослови стенающие звуки.



III

Будь осязаемо явление твое
В огнях зажженных, в окнах потаенных, —
Пусть века отразилось лезвие
В глазах детей и в шепоте влюбленных, —
Будь осеняема перстами Божества
В томленье странностей, где ждет очарованье, —
Ты музыка — и, стало быть, жива,
Оправдывая сущность и названье, —
К тебе лишь слово тянется давно —
Давай с тобой взахлеб наговоримся, —
Нам встретиться с тобою суждено,
Нам ведомо, что мы не повторимся.



IV

Вот очертания напевов золотых
Какой-то звон вдали разбередили,
Чтоб сны, как бабочки, к огням слетались их
В алмазах горести и сгустках звездной пыли,
Чтоб свечи оплывали в янтаре,
Хранители надежды и печали,
В жемчужном свете, в лунном серебре,
В наитии, измучившем вначале, —
Краса хрустальная, топаз и аметист,
Гранатовые зерна ощущенья
И зелень замысла, где каждый возглас чист
В кристаллах воздуха и отзвуках прощенья.



V

Земля немилая чем дале, тем родней,
И небо ясное чем выше, тем дороже, —
Да будет мир желаньем долгих дней —
Твое присутствие чем праведней, тем строже,
Сокровище, оставленное нам,
Завет неведомый, обет невыполнимый,
Довлеющим подобная волнам,
Ты, музыка, — приют неопалимый,
Ты, музыка, — пристанище мое,
И есть в тебе пространство без утайки,
Целебное дарящее питье, —
И рвусь к тебе, к невидимой хозяйке.



VI

Фиалка флейты в дымке позовет,
И хрипота излечится гобоя, —
И заново задумается тот,
Кто смотрит, щурясь, в небо голубое, —
Как трудно мне с собой наедине! —
С тобою, музыка, вдвоем не унываем —
И, счастьем не насытившись вполне,
В иных пределах вместе побываем,
Другим неподражаемым мирам
Зрачки свои без устали даруем,
Как листья дарят осени ветрам,
Как губы тянут к женским поцелуям.



VII

Цветы растут — сиротствующий хор —
В крови гвоздик и лилиях дремоты
Лишь хризантем доверчивый укор
О будущем напомнит отчего-то, —
Забот смятенных мне ль не передать? —
Пускай еще пичуги солнце славят! —
И, если доведется отстрадать,
В ларце на тайном донце ключ оставят, —
Так легкие кружатся лепестки
Подобием весеннего клавира,
Что даже мановение руки
Почувствует родительница-лира.



VIII

По струнам ударяет царь Давид,
Восторженно пророчески вещая,
Звучит псалом, — и Ангел говорит,
Участие блаженным обещая, —
Еще минут не понят стройный ход,
А слава до того уже весома
В огне светил и токе древних вод,
Что ты ее не мыслишь по-другому, —
И Книга открывается вдали —
В ней бытия оправдано горенье,
И розе Богоматери внемли —
Улыбке сотворенья и смиренья.




Ты, музыка, — стремление уйти
Туда, за близорукие границы, —
Покуда нам с тобою по пути,
Мытарства мы приемлем и зарницы, —
В который раз потерян талисман,
Надето обручальное колечко! —
Скрипичный нарастает океан,
Пред образами вспыхивает свечка, —
Не говори: разлука тяжела! —
Она беды намного тяжелее
Затем, что въявь единственной была, —
Ты дышишь все-таки — вглядись еще смелее!



Х

Вот, кажется, Архангелы трубят, —
Настанет час — мы встанем и прозреем
Во мраке гроз, где столько лет подряд
Истерзанного тела не согреем, —
Душа-скиталица, как птица, высока —
Влекут ее расправленные крылья
Туда, где плавно движется река,
К обители, что тоже стала былью, —
А сердце в трепете то к горлу подойдет,
То в грусти мечется, ненастной и невольной,
Покуда выразит, пока переживет
Сей плач по музыке — сей говор колокольный.




Журнал "Персона PLUS" 1, 2011.



Дым дождя


Поэзия


Владимир АЛЕЙНИКОВ

ДЫМ ДОЖДЯ
 
I


Дым дождя над туманом садов – –
Это грустное зрелище капель,
Воплощенье июня, что запил
Горечь слез покаяньем трудов, –
Над прибоем таким
По-пластунски ползут самолеты,
В реве вздрогнув, ненастные ноты

Застилают мой слух, как Пекин, –
Мы ничьи – ни к чему уже счеты –
Но меня не покинь.



II


В небесах
Воронья круговая орава, –
То ли справа,
То ли слева пробор в волосах, –
Голоса
Голубей заросли и промокли, –
Поднимают бинокли,
Чтобы впрямь разглядеть чудеса.



III


Не в глазах
Это зарево участи зрело –
Ты войти не успела
И живешь, как ребенок, в азах,
В болтовне
Озаренной листвы и сирени, –
Преклоняю колени,
Да и горестно, грешному, мне.



IV


Есть в друзьях
Ожиданье момента,
Где разрезана лента
На бегу в полудиких краях,
В полусне,
В полудреме и боли немилой,
Где дрожит сердоликовой жилой

Пребыванье в ночной тишине.



V


Подожди!
Эти руки вернее желанья –
Мы себе назначаем страданье,
Сердце бьется под ветром в груди,
И гостить
В нашей жизни, почти в укоризне, –
Как брести по отчизне,
Где не могут любви запретить.



VI


Вот и свет –
Вышел Феб, и цветет Подмосковье, –
Красота добывается кровью
Наших праведных лет, –
Шестикрыл
Серафим, повстречавшись с тобою, –
Мук не скрою,
А Надежде глаза не закрыл.



VII


Участь сада во власти людей –
Погляди на безвинные дачи –
Быть не может иначе,
Так бери и владей,
Просветленной душой холодей,
Белым телом других согревая, –
И когда постигать успеваю,
Не до сцены и не до затей.



VIII


В жизни есть зачарованный час –
Наши губы зовутся устами –
И тогда открывается пламя,
Словно Спас,
Богоматерь стоит средь толпы,
Обнимая Младенца,
И разрозненных сосен коленца
Вертикально возносят стопы.



IX


Даже заговор – звезд уговор,
Преткновенье о камень,
Прославляющий женщину пламень,
Бессловесного счастья укор,
Обретаемый спор лепестков,
Мотыльки с фитильками,
Словно свечи в истоме и драме
Зажжены ипостасью веков.



X


Где ты, юность? Мне легче с тобой!
Где ты, святость? Мне проще с тобою!
В нашей радости есть голубое
Впереди, за чертой, –
Только Ангел не носит вериг,
И в рыдании лиры
Не напрасно является миру
Совершенства даруемый лик.



*  *  *


Кто отпустил тебя в эти края,
В эти миры, где криничной водицы
Вдосталь, чтоб реяла песня твоя
Там, где намного свободнее птицы?

Есть ли вопросы к тому, кто молчит,
Словно впотьмах изваянье степное,
Воздух вдыхая, который горчит,
Хоть, разбухая, запекся от зноя?

Те, кто явились и выросли здесь,
В дружбе с травой и в родстве с деревами,
Загодя чуют коварство и спесь
И никогда не играют словами.

Высветли душу свою на ветрах,
С листьями рвись в несусветные дали,
Чтоб не рассыпались помыслы в прах
Там, где другие давно отстрадали.



*  *  *


Чем дороже дневное тепло
То ли с возрастом, то ли с весною,
Тем загадочней там, за стеною,
То, что ночью из почвы взошло.

Чем томит его мир этот вновь,
Этот шар, переполненный болью?
Тем, что есть в нем живущим раздолье,
А с юдолью в родстве и любовь.

Что в горячее сердце вобрать,
Чем же душу наполнить, ликуя?
Если выбрали долю такую,
То в открытую надо играть.

Вот и тянется все, что растет
Из разрухи мирской, из кручины,
Прямо к свету, к добру без личины,
Сквозь излишки темнот и пустот.

Нет причины для горя, пойми.
Если стебли набрякли и жилы
Вешним соком, прибавившим силы
Тем, кто с вестью встают меж людьми.



*  *  *


Как туман, возникнет за окном
Этот сон о таинстве и славе,
Что ни с чем ты сравнивать не вправе,
Раз уж речь – о мужестве земном.

Не огонь алел у нас в крови,
Не закатный стынущий обломок, –
То сиял, встающий из потемок,
Свет любви – его-то и зови.

Как открыть на прошлое глаза
Всем, кто смотрят в будущее ныне,
Где в чести пребудет и в помине
Давних дней невольная слеза?



*  *  *


И свет звезды в теснине междуречья,
Где вывихи эпохи да увечья
Сквозь узорочье памяти прошли,
В ушко игольное втянулись нитью плотной,
Прихватывая следом дух болотный,
То рядом различаешь, то вдали.

Чей будешь ты? – да тот, кто годы прожил,
Кто помыслы рассеянные множил,
Сомненьями да вымыслами сыт
Настолько, что куда теперь скитаться! –
Ах, только бы с покоем не расстаться,
А воля пусть о прошлом голосит.

Утешит ли все то, что оживляло
Слова твои – и в горе прославляло
То радость мирозданья, то любовь, –
Твое неизъяснимое, родное,
Привыкшее держаться стороною,
Таившееся, влившееся в кровь?

Не время ли, как в детстве, оглядеться,
Озябнув – отдышаться, обогреться
Привыкнув – научиться отвыкать
От бремени обыденного, – чтобы
Прожить и впредь вне зависти и злобы? –
Попробуй-ка такого поискать!



*  *  *


Затверди про себя, живой,
Этой песни мотив простой,
Что, вовсю шелестя листвой,
Болтовней не бывал пустой.

В тесноте, в пестроте мирской
Шевели-ка губами, друг,
Не смешав со своей тоской
Все, что видишь лишь ты вокруг.

С высоты, что всегда с тобой,
Посмотри на земные дни –
Вот и слышишь внизу прибой,
Щурясь разом на все огни.

Вот и станешь брести порой
Не туда, куда все идут,
А туда, где порыв и строй
Новый век за собой ведут.

Вот и сможешь своей судьбой
Доказать на особый лад,
Что нельзя повторять гурьбой
То, чему от рожденья рад.

Под чужой не лежал пятой
Этот равный спасенью свет,
Что вернется еще, – постой,
Хоть полслова скажи в ответ!



*  *  *


Пускай попрекают зимой –
С ума их не сводит усталая
Погода с дырявой сумой,
Где жухнет листва запоздалая.

Как облаком обволокло
Приметы разрухи постылые –
И осторонь где-то тепло,
Вон там, за височною жилою.

Какая-то струнка дрожит –
И что-то тяжелое движется
Вон там, где стекло дребезжит
И веток смещаются ижицы.

Но сердце к нему не лежит –
И тает оно растревоженно,
А с возрастом всяк дорожит
Всем тем, чем живущим положено.

Попробуй пройти через двор,
Глаза окунув близорукие
В насыщенный влагой простор,
За прошлое ставший порукою.

Сумей этот час воспринять,
Сберечь это рвение смелое,
Чтоб вновь за себя постоять,
Спасая вселенную целую.



*  *  *


Им теперь даже рук не разжать,
Этим странным двоим, – так помалкивай,
Кто они и зачем же бежать
Им пришлось из округи фиалковой.

Ну куда они вместе пришли?
Там от марева некуда спрятаться –
И на рейде стоят корабли,
И от нежности можно расплакаться.

То по сходням поднимутся вдруг,
То по лестнице к берегу спустятся,
А вокруг, что ни шаг – только юг,
Только речки журчащее устьице,

Только запахов рыночный рой,
Только возгласов месиво зыбкое, –
И скорее глаза приоткрой,
Чтобы все это встретить с улыбкою,

Чтобы это, ошибкой не став,
То зимою некстати припомнилось,
То весною, как дождь исхлестав,
Чтобы явью хоть раз да восполнилось.

Но куда там! – им дороги сны –
Разрушать их они не осмелятся –
Там Амур на краю тишины
В них из лука, прищурившись, целится.



*  *  *


Акаций киммерийских пряный цвет,
Прямая власть густеющего света, –
И тени дней стоят на грани лета
У неких врат – и сладу с ними нет.

В напевы птичьи вслушиваюсь я –
Зимою вспоминать мы будем рады
Лучащиеся нежностью рулады,
Исполненные смысла и чутья.

Сады встают, заполнив окоем,
Виденьем заблудившейся армады –
И сдержанная времени громада
Нет-нет, а все же скажет о своем.

Не все, что видишь, станешь для души
Откладывать на будущее, зная,
Что жизнь твоя продолжится земная –
Но все-таки сомненья разреши.

Отшельничая сызнова в глуши,
Вглядись туда, где рой гудит пчелиный,
Где строй уже томится тополиный,
Чтоб вечер зрел, привеченный в тиши.

Душистого, тягучего питья
Плесни побольше в чаши впечатлений,
Шагни туда, где ждут еще молений,
Чтоб слову стать началом жития.







Стихи разных лет


Силлабо-тоника


Владимир АЛЕЙНИКОВ



СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ
 
* * *

Как это было? — в одиночестве, в беде,
С бездомицею свыкшись многозначной,
Тогда я жил, — и горя запах злачный
Меня преследовал, где б ни был я, везде,
Шел по пятам за мной, в глуши подстерегал,
Похмельным ужасом сквозил вдоль новостроек
И по трущобам, не на шутку стоек,
Меня врасплох в потемках настигал.

Жилье бетонное, халупа на паях, —
Не все равно ли? — есть ночлег — и ладно,
Хотя бы на пол мне, — а жизнь и так нескладна,
Да что с того, когда в родных краях
Уже не тать гуляет, но распад,
А я участвовать в безумстве не желаю
И душу в хаосе упрямо сберегаю,
И правды — нет, за годом год, подряд.

Бровастым чудищем, туземцем в орденах,
Родоначальником трибунного мычанья,
Указан путь к терпенью и молчанью
Тем, кто, как водится, не в лаврах, не в чинах,
А так себе, кто именуется — народ,
Кто позабыть успел свои прослойки, классы, —
И что за дело всем до голоса из массы,
Когда за горло жизнь сама берет!

Сейчас таить нам ничего нельзя, пойми,
О лихолетье гибельном, — и все же
Никак не слезть его змеиной дряблой коже
Буквально с каждого, — пойду-ка я с людьми,
Прислушаюсь внимательно, — э, нет! —
Душа — не присказка в застолье, не отписка
В бредовых планах, — сотканный из риска,
Из покаянья, — брезжит зоркий свет.



* * *

Скрипит некрашеная створка —
И вот врывается ко мне,
Да так, что вздрагивает шторка,
Напев, звенящий при луне.

Вдвойне он дорог мне, пожалуй,
Не тем, что молод был и чист,
А тем, что в затхлости лежалой
С ним желтый сталкивался лист.

И реял в мороси бесчасья
Флажок отважный за окном —
И веял нежностью и страстью,
Еще не залитой вином.

Невольный символ, знак наивный
Заморских празднеств и чудес,
Источник связи неразрывной,
Радений поздних и небес!

К тебе ли чутко не тянулись
Четыре гибкие лозы,
Чтоб дни забвенья встрепенулись,
Впитав гармонии азы?

И что за горечь нам досталась
От этой радости извне,
Где судеб ранняя усталость
С душою свыклась не вполне?

И что облупленные стены
И стекла мутные, когда
В порыве то и драгоценно,
Что остается навсегда,

На грани риска и восторга,
Не без тоски, не без труда, —
Как ливерпульская четверка
В шестидесятые года.



* * *

Кровь звезды под ногтями эпохи
Да петляющий в сумерках след
Всех, кто шел — при царе ли Горохе
Или позже — сквозь изморозь лет.

Пожелтевшему старому снимку,
Поседев, удивись и пойми —
Там плеяда былая в обнимку,
Всех моложе, одна меж людьми.

Свитера на локтях прохудились,
Но четыре судьбы поднялись
Из оков, что всегда находились
На земле, где мечты не сбылись.

Вот и прожито время ночное,
Что само за себя говорит, —
Но извечное пламя свечное
Наши лица еще озарит.



* * *

И свет звезды в теснине междуречья,
Где вывихи эпохи да увечья
Сквозь узорочье памяти прошли,
В ушко игольное втянулись нитью плотной,
Прихватывая следом дух болотный,
То рядом различаешь, то вдали.

Чей будешь ты? — да тот, кто годы прожил,
Кто помыслы рассеянные множил,
Сомненьями да вымыслами сыт
Настолько, что куда теперь скитаться! —
Ах, только бы с покоем не расстаться,
А воля пусть о прошлом голосит.

Утешит ли все то, что оживляло
Слова твои — и в горе прославляло
То радость мирозданья, то любовь, —
Твое неизъяснимое, родное,
Привыкшее держаться стороною,
Таившееся, влившееся в кровь?

Не время ли, как в детстве, оглядеться,
Озябнув — отдышаться, обогреться
Привыкнув — научиться отвыкать
От бремени обыденного, — чтобы
Прожить и впредь вне зависти и злобы? —
Попробуй-ка такого поискать!



* * *

Свыкайся с градусом тепла —
Не до разборок,
Покуда осень завела
Свои семь сорок,
Покуда вести на хвосте
Нести сорока
Не станет тем, кто в темноте
Встают до срока.

Согрейся чаем, не грусти
В своем укроме,
Попробуй так свой крест нести,
Чтоб, грусти кроме
И кроме горести, с тобой
Была и радость —
И вместе с горечью воспой
Земную сладость.

В эфире музыку найди,
Отдерни шторы,
С комком смятения в груди
Смотри на горы,
Дождись упрямицы-зари,
Утешься светом,
Глотая воздух, закури,
Вздохни при этом.

Смиряйся с мыслью о таком
Существованье,
Где самым лакомым куском
При нагреванье
Округи, зримой сквозь норд-вест,
Надежда станет
На то, что благовест окрест
Однажды грянет.



* * *

Изобилие полей,
Переулков и аллей,
Недомолвок и ролей
Посреди чего-то,
Что застыло на пути
Непредвиденно почти —
И никак не обойти
Прежние широты.

Что ты, что ты? — подожди! —
Пробуждаются дожди,
Побеждается, поди,
То, что измывалось,
Что измаялось, дрожа,
Как на лезвии ножа,
И причуды рубежа —
Этакая малость!

Кто ты, кто ты? — отвечай! —
Головою не качай,
Поневоле замечай
Новое в знакомом —
Грани хрупкие зеркал,
Желтый времени оскал,
Тусклый лампочки накал
В сумраке искомом.

В темном логове хандры
Затаилось до поры
Черной, может быть, дыры
Странное зиянье,
Что впитало, как назло,
Все, что в прошлое ушло, —
Но явилось и спасло
Противостоянье.



* * *

Стылый лист на ветру в декабре —
Да бездомиц постылое бремя,
Да ночевки сквозняк в конуре,
Прежде времени целящий в темя.

Ты газет на полу постели —
Может, станет немного теплее,
До зари уходить не вели,
То ли жалуя, то ли жалея.

Чай железом впотьмах отдает,
Пойло есть на похмелку в бутылке, —
Что за боль нас врасплох застает,
Что за нежность в неловкой ухмылке?

Расставаться со мной не спеши —
Я еще поднимусь непременно,
Я еще сберегу для души
Все, что век растерял постепенно.

Может, вспомнишь, как вместе брели
В завирухе метельной, столичной,
То ли чуя спасенье вдали,
То ли свет различив безграничный.



УШЕДШИМ ДРУЗЬЯМ

Помню, помню, помню я вас —
Лепестки ваших песен тают, —
И на западе луч погас,
И венки у воды сплетают.

На востоке забрезжит свет,
Станет оку опять просторней,
А ушедшего — больше нет,
Оттого и глядит покорней.

Будет сердце еще больней
Задыхаться в словах минувших,
На пороге грядущих дней
Поминая давно уснувших.

Целовали вы дев следы,
Обнимали деревья летом —
Но всегда шепоток беды
И для вас не бывал секретом.

Постигали вы страшный смысл,
Некий корень искали тайный,
Оказавшись рабами числ,
Господами хандры бескрайней.

И настиг вас не меч, не луч —
А игла уколола злая,
Чтобы вздох был последний жгуч
И терзались, причин не зная.

Что же делать и как нам быть?
Снисхожденье — неволя Рока, —
То ли запад протянет нить,
То ль окликнут еще с востока.

И стоим посреди страстей,
Чтобы, дар восприяв общенья,
Провожать не спешить гостей
И любви осознать значенье.







Единственный путь


Московское отделение Союза писателей ХХI века на карте генеральной


Владимир АЛЕЙНИКОВ



ЕДИНСТВЕННЫЙ ПУТЬ
 
Памяти друзей
 
I


К вам дожди не придут гуськом
И снега не сумеют стаять, —
Этот мир вам давно знаком —
Вы сумели его оставить.

Вы сумели в себе продлить
Этот сон — оттого и спите,
Что не к спеху его делить,
Ариаднины трогать нити.

В лабиринтах среди зеркал
Отраженья исчезли ваши —
Может, каждый из вас искал
Этот путь, что земного краше.

Даже плащ иногда тяжел
От потоков осенней влаги —
Значит, каждый из вас нашел
То, что в тайной открыл отваге.

Тяжелы вы, плащи людей,
Умудренных делами чести, —
Оттого в глубине своей
Вы и порознь теперь и вместе.

Вашей славы не пробил час —
Будет колокол биться в горе —
Разве голос у вас угас?
Оживет он в небесном хоре.

Если каждый покинул нас,
Кто постигнет значенье встречи,
Где рассудит Спаситель вас,
Там — совсем высоко — далече.



II


Светят лики ясными очами,
А в земле глаза друзей закрыты —
И стоят, как тени, за плечами
Те, кто в ней нечаянно зарыты.

Осыпанье пламенное длится,
Увяданье ширится без меры —
Никому теперь не позабыться —
Ваши лица этому примеры.

Подожди-ка ты, Природа-матерь,
Поспешать с неслыханною тризной,
Расстилать немыслимую скатерть,
Где роднится яство с укоризной.

Ведь они, невинные, моложе,
Чем могло бы сразу показаться —
Пусть мудрее в чем-нибудь — и все же
Не могу от вздоха удержаться.

Пусть прошепчет горестно живущий,
Пусть слова молящие отыщет:
Сохрани нас, Боже Всемогущий!
Что за ветер гонит нас и свищет?

Даже смерть у нас не вырвет сердца —
Все, что в нем, уже навеки с нами
В житии, в страстях единоверца, —
Помяни же — все мы с именами.



III


Никого! — и все они вот здесь —
Грудь вместит и слово и молчанье —
В огорченье, длящемся поднесь,
Что сказать ушедшим на прощанье?

Что сказать? — не надо говорить —
Все сказали — сами рассудили —
Их урок не вправе повторить,
Их упрек тем паче не забыли.

А листва неужто упадет,
Вся в слезах, на брошенные дали —
И тогда найдется ли, придет,
Утолит ли кто мои печали?

А твою печаль не утоля,
Кто утешит? — только не гаданьем —
Оттого жестока столь земля,
Что прозренье куплено страданьем.

Так внутри вечернего костра
Вдруг заметишь странное движенье —
Зарожденье смутное добра,
Очищенья плоти отраженье,

Обнаженной сути не ищи —
С ней душа беседует святая
О весне, дарующей лучи,
Где окрепнет вера золотая.

Так огонь и пеплу и золе
Небывалым служит оправданьем —
И горят, горят по всей земле
Свечи октября над мирозданьем.



Воспоминание

И темная вода на желтом тяжела —
И выносить ее нет мочи,
И этот дом чужой, и во главе угла —
Бездонный взгляд бессонной ночи, —
Когда бы не было так много за окном
Листвы опавшей позабыто,
При свете страждущем — вечернем иль дневном —
Мы были б розами увиты.

И вот теперь, в гостях, где шагу не ступить
И голос не возвысить стойкий,
В звездах открытый путь хочу не уступить
Ни тени, наклонившейся над койкой,
Ни этой обжигающей строке,
Что очи мне слепит, изнемогая, —
Здесь ныне я, но мысли — вдалеке,
Там жизнь мерещится другая.

Там грустный забавляется пастух
Бузинной дудочкой резною —
И там, лишь там витает Божий Дух
По рытвинам, по травам и по зною, —
Отталкиваясь в танце от земли,
Там пляшет та, кто рождена под знаком Девы —
И след ступни ее, оставшийся в пыли,
Разбудит в памяти полынные напевы.

И капли крови, выступившей вдруг,
Достаточно, чтоб чашу переполнить —
И ужас нищенства, гнездящийся вокруг,
Подобно прорицателю, запомнить, —
Недаром был багров медвяный неба край
И даль незваная туманна —
И нависал опять глухой вороний грай
Над головою Иоанна.



* * *

Спесь имперская, примесь мирская,
Запоздалая поступь в ночи,
Чтоб впустили, назад не пуская,
Удержав при огарке свечи.

Вечный чай, леденец за щекою,
Воронок милицейский в окне, —
Как повеяло мерзлой тоскою,
Что давно опостылела мне!

Разговора на кухне струенье
Да ночевка в углу, на полу, —
Вот и все, но еще — настроенье,
Состоянье, — но к ляду хвалу,

Славословье, — не лучше ли просто
Промолчать беспокойно о том,
Что, упрямясь, ушло от погоста
На московском пути непростом?



* * *

Нет, говорю я, нет, —
И свищет ночная птица,
И за нею птица предутренняя,
А потом и дневная птица,
И за нею весь птичий хор.

Да, говорю я, да, —
И стираются все границы,
Море пенится, время тянется,
Листья разом с ветвей срываются,
Ветер вновь налетает с гор.

Что ж, говорю я, что ж, —
Все сбывается, пусть скрывается
Что-то светлое за холмами,
Развевается за домами
Стягом битв, прошедших давно.

Все ж, говорю я, все ж
Возрастает, как свет, звучанье
Обещания и прощанья,
Встречи с прошлым, речей за гранью
Лет, глядящих ко мне в окно.



* * *

Столь давно это было, увы,
Что подумаешь: в самом ли деле
Сквозь горючий настой синевы
Мы в морское пространство глядели?

Что за вздох отрывал от земли,
Что за сила к земле пригвождала?
Люди пели и розы цвели —
Это в том, что живем, убеждало.

Что за звезды гнездились в груди,
Что за птицы над нами витали!
Костный мозг промывали дожди,
Как об этом даосы мечтали.

Шел паром, и вослед за грозой
Норовили сорваться предгорья,
И Азов закипал бирюзой,
И угрозою — зев Черноморья.

Смуглокожею девой Тамань
Зазывала в азийские дали,
Раскрывая привычную длань,
Чтобы бризы песчинки сдували.

Что же Юг от жары изнывал
И пришельцам беспечным дивился?
Видно, в каждом уже прозревал
То, чего от других не добился.

Пот горячий, соленая блажь,
Невозможная, лютая жажда!
Что теперь за былое отдашь?
Не бывать неизбежному дважды.

Путь упрямцев — единственный путь,
По которому выверить надо
Все, чего не страшились ничуть,
Все подробности рая и ада.

Все подобия сути — тщета
Перед нею, настолько простою,
Что усталых небес высота
Обернется мирской красотою.

Руки, братья, скорее сомкнем
В этой жизни, где, помнится, с вами
Не впервые играли с огнем,
Как никто, дорожили словами.

Кто же выразит нынче из нас
Наши мысли о вере и чести?
Невозвратный не вымолишь час,
Где, по счастью, мужали мы вместе.

Так иди же в легенду, пора,
Где когда-то мы выжили, зная
В ожиданье любви и добра,
Что судьба не случайна такая.



Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и книг прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.







Мелодия


Поэзия Союза писателей ХХI века


Владимир АЛЕЙНИКОВ



МЕЛОДИЯ
 
В поющем и сверкающем убранстве

Ну что за глухомань, за волшебство
Ошибок, пошатнувшихся едва ли? —
Плаща я вспомнил шелест твоего
И все, к чему так рано припадали.

Я к этому равнению привык —
Зачем иначе вечер мне афонский? —
И так же настораживал язык,
Офенский, аламанский, галивонский.

Вот это я и вынес, и припас,
На почве распознав заполоненной, —
И то, чему так часто не до нас,
Не выветрило трели отдаленной.

И там я поселился, как сверчок,
Неведенье из детства извлекая, —
И ящерицы розов язычок,
И чопорность приятна мне такая.

Расщедрился бы пращура прищур,
Чтоб вышел я, безоблачен и чуток,
Вечор не заручаясь чересчур, —
А там уже, конечно, не до шуток.

И тон я понимаю речевой
Не только обомлевшим от наитий,
А тем, что, отвечая головой,
Воинственней слагает и открытей.

И так меня уводит иногда
Прекраснейшее воинство в дорогу,
Что вышедшая на небо звезда —
Хранительное таинство, ей-Богу.

И так мы посягаем на разбег,
Воспитываясь лишь в непостоянстве, —
А век все возрастает из-под век
В поющем и сверкающем убранстве.



Мелодия

Из-под полы
как колыханье
не выбирая деревьев дыханье
или стволы
прямо из мглы
летнему въявь доверяя разбою —
небо увидим ли мы голубое?
ах набежало бы каплей любою
словно с иглы
то ли сосновой а то ли еловой —
я напросился бы к дали суровой —
руки теплы

пели бы там —
надо так мало —
небо ли чашу свою поднимало
и по кустам
птицы шныряли бы без угомону —
снова без складу и сразу по склону
рытвины в речи да разные кроны
неумолимо светло и бессонно
а по пятам
нега надменная очи туманя
не закреплялась бы вновь в талисмане
по вечерам

не до поры
не до исхода —
не добиралась бы нынче природа
кроме игры —
разве костры
травы истратили на воскуренья
лица украсили тихою тенью? —
и призывая как срез озаренье
зрели миры
мало-помалу ни много ни мало
не понимая как меркнут устало
наши пиры.



Где пора завершиться марту

Где пора завершиться марту,
Не сумеют его спугнуть
Ни стремленье домов к штандарту,
Указавшему века суть,
Ни молодчики-огонечки,
Подсобравшие в цепь такси, —
И такие пойдут денечки,
Что, пожалуй, меня спроси.

Наблюдаю я вдоль бульвара,
Меж решеток, как пленный шах, —
Тяготенье людей к загару
Правит стрелками на часах —
И куда часовым почетным
Приструнить голубую прыть! —
Налетит голубком залетным
Повеление жить да жить.

Обожание провожаний!
Сам я вас узнаю на вес!
Что свершениям до желаний —
Богатейшее из чудес!
Небывалого рвенья нити!
Вы продлите не лишний путь —
Не робейте и лишь вздохните —
Отдохнете когда-нибудь.

Еле вспомнишь тебя впервые —
И скажу я теплу: добро,
Где отжившие, пожилые,
Здесь, на площади, у метро,
Безнадежны в толпе столичной,
Одиноки в тоске своей,
Так осознанно и привычно
Кормят женщины голубей.

А денек за деньком, не маясь,
Вперемешку бегут гуськом —
И смущаешься ты, встречаясь,
И недавно с тобой знаком —
Но давно я предвидел это,
И прощаться совсем не жаль,
Если сбросишь во власти света
Позабывшую зимы шаль.



*   *   *

Что сбывалось на этом пути?
То, что глаза прищуру дороже, —
А потом и меня перечти —
Может, снова тебя растревожу.

Может, к осени выбрав ответ
На раскосые ветра вопросы,
Я увижу, что выцветший свет
Растащили по искоркам осы.

И ловить на лету мотыльков —
Это значит, тянуться к пропащим,
Где расшатанный лета альков
Непрерывно грозил предстоящим.

И попробуй меня сокруши —
Может, вспомнишь на старые дрожжи,
Что за яд приберег для души?
На уме-то, наверно, все то же.

И опять я и жив, и не смят, —
Да и вам над равниною русской
Рассказал бы, как листья шумят,
Николай Еремеевич Струйский.



*   *   *

Во дни беды мы столь же тяжелы,
Как дали Подмосковья пред апрелем, —
И облаком, исторгнутым из мглы,
Уходит страх — ни с кем его не делим, —
Но строгий свет, сквозь непогодь пройдя,
Негаданное действо затевает —
И, оттеснив сумятицу дождя,
Деревьев череду приоткрывает,
Начертанную неким угольком,
Воспринятую краешком сознанья,
Чтоб связи между нею и зрачком,
Не обрываясь, крепнуть в ожиданье
Грядущего, где, может быть, понять
Дано нам будет и сберечь ревниво
Их жертвенность — ее ли объяснять! —
Их подлинность — ну это ли не диво!



*   *   *

Уже полумесяц младой багровел —
И реяло столь недалеко
Подобное ветру над проливнем стрел
Зеленое знамя Пророка.

Но, разом нахлынув из области снов
Наследьем античного сказа,
Во славу героям устами сынов
Была произнесена фраза.

И розы под ветвием ветхих древес
Раскрылись безумному лесу
Навстречу мелькнувшему в глуби небес
Крылатому шлему Гермеса.

И мы сознаем этот мир навсегда
Во знаменье горнего зова —
И почести нам воздают иногда
За близкое к вещему слово.
И если бредем под пустынной звездой,
Приюта от нас не таите —
Холодной водицей, живою водой,
Святою водой напоите.



Из вечеров благодаренья

И это вызволи верней
из вечеров благодаренья
где лабиринтами корней
блуждает роста сотворенье

и щеголяя стариной
деревья выпрямятся к югу
когда пришедшие со мной
еще склоняются к досугу

не заблуждается гульба
уже дающая понять нам
что неизбежна ворожба
и приближение к объятьям

и вновь пора предостеречь
от искушенья задержаться
простые маятники встреч
и нам в душе не разобраться

и там где говор справедлив
неподражаемых нагорий
дельфины выбрали залив
Азова в завтрашнем укоре

простимся спутники тоски
смятенья отпрыски и други!
зрачки у горя велики
и моря скомканы досуги

мы с ними в поисках брели
и с ними вынули до камня
виденье крепости вдали
и городки за облаками

и с голосами на холме
под небесами золотыми
я это вызову в уме
когда крыла возносят имя

не твой ли радовался взор
где год с гитарой у балкона
обезоруживал дозор
зароков зова вне закона?

и ожидание костров
где слово явленное крепло
срывали с розою ветров
для возрождения из пепла.



Из дозревающего света

И только гроздью назови
из дозревающего света
не сердце в неге и любви
а то чья сущность не воспета

где изваянием застыл
настил оставленного крова
забредший праведник постыл
махровы грозы богослова

широкой прописью смычка
отмечен шаг во мраке оном
шершавым бисером сверчка
свечой несомою по склонам

чтоб обаяния вино
и одурманиванье вишен
явились фоном где давно
упрек Архангела не слышен

мне тоже в травах пропадать
минуя выверты ограды
чтоб видеть въяве благодать
и чтить значенье вертограда

он целый мир в себя вобрал
столетий горестных превыше
подняв подобием забрал
наросты лености на крыше

скажи — неужто наяву
не удержать опустошенья
и я неузнанным слыву
и славы зыблемо решенье?

дождям ужели не размыть
восковку мудрости простынной
где обещание простить
дороже нежности пустынной?

и видит Бог что зелен лист
и не скрывается смелея
и хлеб румян и воздух чист
и спят лиловые аллеи

мутнее кажется в пути
настой тумана за курганом
и месяц прожитый почти
не угрожает ятаганом

Тьмутараканья темнота
не набивается в подруги
и отчеканена мечта
как профиль в точном полукруге

а там гулять по лопухам
из хаты выбраться дремотной
чтоб очарованным грехам
смущаться в гуще приворотной

квадратной рамой оградив
изображенье произвола
с утра воспримешь нерадив
даренье флейты и виолы

и жадно дышат погреба
и берега милы другие —
и речь прекрасна и груба
очнется вдруг от летаргии.



Обилие дружб

Едва добежишь до цветов,
Глазам непривычно спросонок
От зелени мокрых кустов,
Где гомон, как малый ребенок.

Запомню я утра часы —
В них август лучами не жегся —
Бурмицкие зерна росы
И в розовых шапочках флоксы.

И, вкось обозрев звукоряд,
Уже заприметил высоко
В шляхетских усах виноград,
Зажмуривший темное око.

Не каждый пред Господом чист —
И, горя изведав немало,
Я помню, как вздрагивал лист
И как ему роза внимала.

Не каждому счастье дано
Проведать первичности племя —
И все же, видать, суждено —
И нынче отпущено время.

И требник неслыханных служб
Тебе прочитать по секрету
Поможет обилие дружб
В скитаньях по белому свету.



Рождение слов

Никогда уж не встретишь отныне
Ты наивности в тех гордецах,
Что остались, как тени, в пустыне
И ушли из гордыни в сердцах.

Нет в помине веселого звона
От капелей и вешних ручьев —
Лишь одно в этой жизни бессонно:
Вековое рождение слов.

Роковому явлению дали
Ты название вряд ли найдешь —
Потому понимаешь едва ли,
Где бываешь и где ты идешь.

Как же выразишь то, что, сбываясь,
Позволяет взглянуть и постичь?
Если ведаешь, весь раскрываясь,
То не выдашь — еще возвеличь!

Величава молчания вежа —
В ней ведь тоже таятся гонцы
И в тумане томятся — понеже
Не упрятаны в воду концы.

В мире влаги мятежной довольно,
Чтобы путь избирать по волнам —
И поэтому так произвольно
То, что вольностью кажется нам.

Ни за что уж не скажешь, откуда
Возникает напев Божества
Для рождения нового чуда,
Где давнишняя вера жива.



Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и книг прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.




Газета "Интеллигент. Санкт-Петербург" 1, 2013.



От разбоя и бреда вдали


 

Владимир Алейников
Поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и книг прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого и Литературной Бунинской премии. Живет в Москве и Коктебеле.

 

* * *

 

От разбоя и бреда вдали,
Не участвуя в общем броженье,
На окраине певчей земли,
Чей покой, как могли, берегли,
Чую крови подспудное жженье.

Уж не с ней ли последнюю связь
Сохранили мы в годы распада,
Жарким гулом её распаляясь,
Как от дыма, рукой заслоняясь
От грядущего мора и глада?

Расплескаться готова она
По пространству, что познано ею –
Всею молвью сквозь все времена –
Чтобы вновь пропитать семена
Закипающей мощью своею.

Удержать бы зазубренный край
Переполненной чаши терпенья! –
Не собачий ли катится лай?
Не вороний ли пенится грай?
Но защитою – Ангелов пенье.

 

* * *

 

Когда в провинции болеют тополя,
И свет погас, и форточку открыли,
Я буду жить, где провода в полях
И ласточек надломленные крылья,
Я буду жить в провинции, где март,
Где в колее надломленные льдинки
Слегка звенят, но, если и звенят,
Им вторит только облачко над рынком,
Где воробьи и сторожихи спят,
И старые стихи мои мольбою
В том самом старом домике звучат,
Где голуби приклеены к обоям,
Я буду жить, пока растает снег,
Пока стихи не дочитают тихо,
Пока живут и плачутся во сне
Усталые, большие сторожихи,
Пока обледенели провода,
Пока друзья живут, и нет любимой,
Пока не тает в мартовских садах
Тот неизменный, потаённый иней,
Покуда жилки тлеют на висках,
Покуда небо не сравнить с землёю,
Покуда грусть в протянутых руках
Не подарить – я ничего не стою,
Я буду жить, пока живёт земля,
Где свет погас, и форточку открыли,
Когда в провинции болеют тополя
И ласточек надломленные крылья.

 

* * *

 

Я провожаю корабли,
Меня вот так не провожали, –
Их длинный след огни внесли
Строкой начальной на скрижали.

Всё опустело до утра,
Пришла вечерняя прогорклость –
И, как осенняя пора,
Предчувствием сковала горло.

Сейчас и песня не близка,
Хотя она в ночном дозоре,
И близорукость маяка
Не превратится в дальнозоркость.

И, от раздумий далека,
Подобно затаённой боли,
Стирается, как след мелка,
Сухая линия прибоя.

От невозможности расплакаться
Портовый город очень тих, –
Да будут встречи мне расплатою
За то, что выше сил моих,

За то, что мне никто не дарит
Закономерностей земли,
За то, что всё-таки недаром
Я провожаю корабли.







На влтаве дождь


Владимир Алейников
Поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и книг прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.


Поэзия


На влтаве дождь
 
ТАМАНЬ — КОГДА-ТО ДЛЯ МЕНЯ
 
I

На Влтаве дождь — полабские славяне
едва смеркалось повели коней
и лесники летучими словами
сшивали клубни спившихся корней

здесь сухость сна под марлевой прокладкой
палатки степь приятели на всех
и соблюдая правила порядка
высокий Север заменяет снег

на Влтаве дождь — кто дряхлости не ждет
попробует к сторице прислониться —
машина прошумит и не придет
разлукой обескровлена страница

Левант в снегу как лебеди в золе
торжественно проходят полководцы
от старой лодки остов у колодца
отстанут овцы выглянут во мгле

куда бы я и ныне не пришел —
все горячит стопы мои босые!
курчавые цыплята голышом
и ласточки привычные России

широким клином пролегает тень
шумит вода сибирских водопадов
хоть ленточки матросские задень
растешь не обернешься до упаду

полдневным жестом двинув на Восток
такой толпой охваченные тропы
что думал Бог теплицами Европы
выращивая бережный росток?

родители зубрили толчею
кому нужны неспешности не в ногу?
еще ступень привинчена к порогу —
зачем же участь проклинать свою

у потолка привешено крыло
и локти в связке с медными ключами —
за что же встать? не стать же мне свечами!
а мне еще не слишком тяжело

на Влтаве дождь — красою ли косой
встречают провинившихся потомков —
мне все это предстанет полосой
и сон как мешанина из обломков

безбрежности без устали добавь —
ведь я завоевал на это право! —
и пусть себе куражится дубрава
и стеблями вздымает тени трав.



II

И мы всегда пораньше поднимались
в краю не объяснимом никому
где арками победными сменялись
приказы войны полчища в дыму

на месяц раньше было бы попроще —
за то что я приглядывался к ним
ко мне всерьез присматривались рощи
и взор их был порою несравним

услугой за услугою не силясь
за церковью прихрамывая в ряд
глазницы глинозема возносили
еще один запомнившийся взгляд

но чтобы отрешиться одиночкой
я выбежал дряхлея и дичась
шагнул вплотную к должному до точки
и долог был подспудный этот час

и сатанея в лямке зачерствелой
в своей котомке тонко распрямясь
я развязал возможности предела
и тем теперь значителен для вас.



III

Мне хорошо — весна не для меня
коричневые пробивает путы
и верится невежественней будто
к походке приучась в теченье дня

земля мои дела не сберегла
тогда еще расстроила разъято
но ни к чему печалиться предвзято —
зима их раздарила как могла

и как попало словно насовсем
в неслыханной я очутился ласке
покуда осень строила мне глазки
и как подсказку рушила со всем

я видел горы — три богатыря
могли в долине просто уместиться
но даже птице некогда гнездиться
и нечего выдумывать зазря

и в ропоте неслышно лопотал
и в лепете почти что захлебнулся
но силы не скрепил и обернулся
и этим непредвиденно восстал

и виделась мне степь навеселе
широты размешавшая как зерна
чтоб новостью беспочвенно зазорной
озера набухали посмелей

и в семени упрятанная высь
и смысл ее и посвист невысокий —
неспешностью подбадривал осоку
и осью прикреплял ее как мысль

и путались и прятали чело
вспотевшее от верности традиций
которым не пристало бы родиться
когда бы не направлены зело

и тысячи беспечнейших имен
в широком поле жгли сырую волю
да только не отталкивали боли
припавшие к поверхности знамен

вот так родная жизнь меня вела
и таял подготовкой к юбилею
оправданный беспечностью своею
беспроигрышный розыгрыш крыла.



IV

На Влтаве дождь — и я за рубежом
и я не успеваю прислониться
к своей неописуемой зарнице
и где-то встану вместе с багажом

дорог моих не укорить ничем —
попробуйте в бессилии всегдашнем
подняться до таких уже незряшных
что дальше не останется совсем

растрачены разбросаны круты
умели за хорошим расходиться
а к вечеру ломило в пояснице
от временных понятий высоты

и пусть как атлас жизнь мою возьмут
средь неизбежных полукружий тужась —
мои дороги тем еще не хуже
что темью в них пространства развернут

так здравствуй и здоровайся как свой
ступай к чужим — нам здесь не развернуться
а я еще попробую вернуться
а ты мне что-то ласковое спой.



V

Сегодня вы дышали глубоко —
помилуйте — не истинны ль пенаты?
идите на проспект недалеко
на локти не пеняйте — виноваты

лихие льготы попросту транжирь!
тебя ли не признают без подписки?
и что там рядом — попросту ль инжир
иль поросль промедленья? — близко близко

с задиристостью в родичах побудь
и там уже предстанет — неба шире —
но чувства переполнившие грудь
воспрянут вновь во всей красе и силе

выдавливай из горла снежный ком —
его туда забросил благодетель!
мы с молоком впитали добродетель
отчаянье впитали с молоком

столетняя зола на поплавке
пускай не отмокает — зримо зримо
что с вечностью идет на поводке
и все же не окажется даримо

разбег ли рядом или же приплыть?
я то с другим смеясь тебе подкину —
и пели выколачивая прыть
безусые красавцы Арлекины.



VI

Я променял корысть мою на кров
и приучаюсь в грустной этой яви
воспитывать в себе чужую кровь
с такими же ничьими сыновьями

кудрями лента памяти пройдет
и темя защекочет набухая —
то жизнь моя не так уж и плохая
прекрасною особою живет

я жив еще — и жив уже навек
и знаю в неотвязной этой муке
кому твоя надежда греет руки
праматери наследник человек

и в комьях глины вижу я рубец
размеренности роста непредвзятой
с находчивостью мысленно объятой
с которой подведешь ты под венец

и будешь ты как Голем великан
из дома в дом стремясь перемещаться
и будет неосмысленно прощаться
завещанное сведущим векам.



VII

Столица ливнями в кошелке передай
рубцами стен и ленточкой разбега
как с прежнею границею Казбека
могла ты породнить забытый край

всегда со мной на острие ножа
табачная волынка на шарнирах
где в шаровары ряжены кумиры
подобием речного голыша

кальян меняют космами трясут
невольницы восходят и заходят —
султаном предусмотренные всходы
воздушных поцелуев не снесут

и вывернув белками купола
смущенный нерасшатанный всемирный
престол не достигал высот Памира
и лень им помыкала как могла

приказы совершались не с руки
и столько лет о прошлом не жалея
туманили и холили лилею
зеленые теряя медяки

пугали жабры пучился кошмар
и вот за стол суждения усевшись
решали жадно спешившись и с тем же
к чему не приводил воздушный шар

столы передвигают на луне
и в клетку прячась славятся собою
неистовые лошади разбоя
еще не одичавшие вполне

не вызовется с ними звездочет
решать незавершенные основы —
за ними лето явится как Слово
и все что начинает и влечет.



РОМАНСЫ С РОЗАМИ
 
I

Я розу давно сорвал
а новая где-то рядом
я имя твое назвал
а ночь это звон над садом

в цикадах и листьях звук
изведаю зван звездами —
и роза упав из рук
звезды и разлуки пламя

разлуки тугой комок
и в горле не стон так песня
чтоб сад изнемог и слег
и стало в нем слишком тесно

звезды лепестки в ночи —
упала звезда упала —
и лишь язычок свечи
укажет ее начало

не много ли роз вокруг?
на юге и звезд немало
заведомо милый друг
к ногам твоим здесь упало

и вскоре один из нас
поведает — знаем сами —
небес и древес романс
где роза лежит меж нами.



II

Мне от розы до зари
долгий путь предсказан —
провожают фонари —
чем же им обязан?
то ли тем что на глазах
ночь стечет смолою
то ли с листьями в слезах
связано былое

с тополями на ветру
белыми от боли
на высокую игру
выйдешь поневоле
на ристалище красы
без единоверца
где за Девою Весы
дороги для сердца

видно так заведено —
это ли не странно?
ах! в юдоли все равно
и давно пространно —
исповедался бы ей
взял бы да вернулся —
след изведанный кровей
прямо протянулся

свету ясному храня
веру и присягу
дай мне лунного огня
к выросшему шагу!
дорогая! не забудь —
высказаны грозы —
мне остался долгий путь
от зари до розы.



III

Запах детского тоньше голоса
голос девичий выше запаха —
от Востока лучи да полосы
перепады да тени с Запада

и одна она в одиночестве
во кручине одна в девичестве —
не в отечестве — в милом отчестве
во едином ее величестве

во привычности ожидания
во язычестве наслаждения
во забывчивости страдания
во задумчивости рождения

и вчера она роза белая
и потом она роза алая
и всегда она оробелая
и давно она небывалая

но одна она во любви моей
в добром имени в милом отчестве
и одну ее назови скорей
в ясновидчестве в одиночестве.



IV

В южной прелести желаний
ночь поистине стройна
посреди людских сгораний
поднимая рамена
как царица Феодора
в башне веры заперта
меж прибоя и раздора
под защитою креста

одиночества подруга
и владычица племен
что лицо меняют Юга
точно жалит скорпион
собеседница молитвы
и наперсница звезды
что расплескивает битвы
ручейком Святой воды

мне ли розу не сорвать ей
на истерзанной земле
там где берега объятье
как побег на корабле!
улыбнись моя царица
розу к сердцу прислони —
ведь любови поклониться
не удастся искони

улыбнись благословляя
сновидением уйди
и Сугдею прославляя
стань спасеньем впереди —
и минуя покоренье
как моленье на устах
ты пройдешь сквозь поколенья
с розой в царственных перстах.







Стихотворения


Союз писателей XXI века на карте генеральной


Владимир АЛЕЙНИКОВ

СТИХОТВОРЕНИЯ
 
ОДНАЖДЫ В АВГУСТЕ

Однажды, в августе, в гостях,
В стенах родительского дома,
Где мало проку в новостях
И сохнут слухи, невесомы,
Открыл я вечером окно,
Перенасыщенное мнимым,
Чтоб за оградой, где темно,
Не оказаться нелюдимым.

На то и есть у головы
Святые мысли, как довески,
Насторожившейся листвы
Энигматические всплески, —
И что ни миг, то весь без дна,
Подобно вести из тумана, —
Эбеновая глубина
Поверженного фортепьяно.

И звук, рождающийся там,
Таится в крестном целованье,
И приближается к устам
За мановеньем пониманье,
И сотворение листа —
Уже деяние Господне,
Чтоб цветовая слепота
Нас не затронула сегодня.

А там, в заоблачье чудес,
Начнется дней эфемерида,
Где, слез испытывая вес,
Нам улыбается Ирида,
И час от часу средь зыбей
Забвенье грезится упрямо,
И в клювах диких голубей —
Заглохшая эпиталама.

Неужто время подвело —
И этот мир тому причина,
Пока шумела тяжело
Окрестных парков цеховщина?
И я бывал не ко двору
И тоже видывал, бывало,
Как вовлекаются в игру
Часы, засовы и цимбалы.

Я тоже цеживал раствор,
Где рвы тревоги над холмами,
Вражды замалчивая вздор,
Не церемонничали с нами —
Нередко древняя река,
Переносящая Стожары,
Переливала облака
В переполняемые чары.

Чадоубийцею привстав,
Скала заламывала руки,
Трагедий действие поправ,
Страшась возмездия и скуки, —
Акаций пахли острова,
И тополь плыл в дыму пуховом,
Предоставлявшие права
Перебиранью чепуховин.

А там и впрямь черным-черно
В безлунном шелесте молчанья
Кроили, с ночью заодно,
Мотив условного прощанья —
По черепкам да черенкам
Искали город в огороде,
Чтоб оправдание векам
Найти, как водится, в природе.

Где швом, что зажил на груди,
Черта оседлости томилась,
Чего-то ждали впереди,
Сменив опалу на немилость, —
На четвереньках до воды
Кусты сползали по обрывам —
И наши прежние следы
Найдут в быту неторопливом.

Я мог от окон до икон
Брести в пространстве изначальном,
Четверохолмия закон
Считая спутником печальным, —
Но год обнимет и уйдет,
Издревле в дружбе с кораблями,
Туда, где вновь произойдет
Война пигмеев с журавлями.



ПЕРЕД ЛИВНЕМ

Начинало ветренеть —
устраненное на время
приоткрылось тени темя
чтобы с помыслами всеми
серебрению полнеть

начинало ветренеть —
вытаращивая очи
уничтожил день охоче
опротивевшую клеть
чтоб совсем не захиреть

начинало ветренеть —
и с посулами посыльных
хрип в гудках автомобильных
приуменьшенный на треть
застревал промежду жбанов
новобранцев полупьяных
шевелящихся каштанов —
и плыла порыва медь
преднабатной вечевою
с колокольной бечевою
вислоусой головою
чтобы ясно было впредь
где конец предусмотреть

начинало ветренеть —
винодельнею домашней
разгулявшись в рукопашной
двор покряхтывал отважно
чтобы страсти разогреть —
до того витиеватый
дым струился лиловатый
что желанье рассмотреть
чуть подальше иль поближе
словно блажь кружило крыши
и в печах сгорала снедь

падал облака бокал
вместе с осыпью песочной —
словно жилкою височной
тополь тоже набухал —
мальвы кровью исходя
даже тела не щадили —
обволакивало былью
предвкушение дождя

расшумелся как ветряк
перекошенный вишняк
отряхнувшись от оков
и не видно кто таков

и казалось что отныне
всюду пусто да темно
словно простыни пустыне
кто-то выплеснул в окно

чтобы не было мученьем
как событье обрядить
своекоштное ученье
предлагали учредить

своенравен и неровен
час калифствовал огромен
вспоминая многолико
что своя рука владыка —

и когда промчалась ливней
изумрудная орда
изумленней и счастливей
воссияла высота.



ПРИОТКРЫТОМУ ВЫБОРУ ДНЕСЬ
 
I

Это было как лето в зените
С леденцами в лиловой пыли,
Чтоб узлами не связывать нити
И с концами не сгинуть с земли.

На изломе, на сгибе, при всплеске,
При печали неяркого дня,
Чтобы сдвинуть слегка занавески
И увидеть вокруг зеленя.

Защищайся насмешкою жгучей,
Очеса создавая из смальт, —
Снова солнце запрятали тучи,
Небо стало, как серый асфальт.

Чтоб улыбка сбылась круглолицей,
Призадумались нынче умы —
И багровой медлительной птицей
Опустился закат за холмы.

Панораме романтики мало —
И реальнее редких чудес
Неприкрытая горечь внимала
Приоткрытому выбору днесь.

Все, что было и было столь частым,
По часам, по каменьям ушло,
Не всегда помогает участьем —
Но сжигает одно ремесло.



II

Где бы там гостить ни собирались,
Все не в лад и вылюбился край, —
А какое время начиналось —
Все бросай и снова начинай!

Наигрыш прощающего полдня
Вспомни уж как следует в душе —
Так и ненаглядное заполни,
Благо неоглядное в Ковше.

Вышибут ли звезды с небосклона?
Вышвырнут ли зори под забор?
Что же нарастало непреклонно,
Склонность не меняя на задор?

Дерганое рыпалось поверье,
Мальвы заставляя багроветь,
Хлопало понятием, как дверью, —
Верно, опротивело говеть.

Яблони ли, что ли, обнищали?
Схвачено ль прищепками белье?
То, что колыбелькою качали,
Выбыло, схватившись за жилье.

Пугалам бы в меру огородным
Ломаными палками махать —
Птахам не обидеться б голодным,
Чтобы прилетать да отдыхать.

В области, поющей и пылящей
Солнечного лепета листву,
Мысли появиться б настоящей,
Чтоб не залежаться наяву.

Явь моя отъявленная летом!
Новь моя, растущая живой!
Мир тебе, в июле разогретом
Небо над моею головой.



III

Идти да идти бы, людей не кляня,
И видеть бы степь с ветерками, —
Давно это чувство терзает меня
И в грудь мне колотит руками.

А степь что ковыль — то ли вверх, то ли вниз,
А плавное вижу движенье, —
И так вопросительна попросту близь,
Что враз ощущаешь круженье.

О рыжие скалы! вас лемех не брал —
Замашки породы опасны! —
Что в раже, что вкупе, — что взять нам от скал? —
И знаете это прекрасно.

Полынь бы не рвать да в ладони не мять,
Но хочется вдоха родного —
И в пору дневную теперь не узнать,
Как веку живется у Бога.

Нам разум земли отобрать не суметь —
Не та это почва и сила,
Чтоб высь не сберечь, и на свадьбе не спеть,
И рваться, как рудная жила.

Жива ты еще наяву и во сне,
Неровно дыша, Украина! —
И свет загорается ночью в окне
У вновь повзрослевшего сына.



ЗА ЭТО ОКНО
 
I

За это окно, как за пагубный круг,
За эту округу, как гибельный шаг,
Я выберу день, где без имени друг,
Без выгоды брат и без довода враг.

Звенит ли стекло, разбиваясь внизу,
Иль зов голосков полудетских звучит —
Асфальт потечет, увлечет егозу,
Ему и почет поднимают на щит.

Иль рыщет в июле глазком стрекоза,
С тузами-жуками давно не в ладах?
Когда не смущала бы взор бирюза,
Давно б отдремал Кара-Даг в холодах.

Когда б не стращали мы душу свою
Предчувствием сим, сторонящим стволы,
Какая бы алгебра стала в раю
Гармонию мучить убором из мглы?

Элегию лета кому я спою?
С листвою в согласье когда поживу?
И что-то покамест стоит на краю,
Семью заменяя почти наяву.

Шуми же, под солнцем вечерним горя,
Извечное древо напротив меня, —
Как будто приподняты вновь якоря,
А то, что открыто, не просит огня.



II

Я запомнил за грозою
с позывными на низах
как елозит егозою
безымянная лоза

чтобы парами стрекозы
совершали перелет
забираясь за откосы
а не так наоборот

не глазели на приказы
а отзывчивы всегда
пересиливали сразу
угрызения труда

и фасоли как газели
и укропа пируэт
не гуляли не лысели
словно вечером сосед

выбирай себе подруга
по паслену в пирожок
чтобы высилась упруга
точно вычурный божок!

на борту у огорода
в однобортных пиджаках
загораживают всходы
оду с розою в руках

и шипы ее шипящи
под укрытием листков
и таится будто в чаще —
подошел и будь таков!

черепице зацепиться
остается за карниз
чтобы свесилась как птицы
то ли вбок а то ли вниз

и зарею озорною
удивляя наповал
слышен зыбкою зурною
ненаглядный идеал.



III

То ли склон то ль уклон
то ль устал в зверинце слон
натоптался на виду
навидался на беду
и лучи его не греют
и вода не холодит

а на пальчике порея
вид у бабочки сердит —
выгибает по узору
огорченные крыла
половчанке не до взора
не морочили б дела

повалилась бы малина
на утраченный забор
чтобы древности былина
приоткрыла кругозор
где на редкость озорные
за изгибами реки
встали лавки зеленные
точно майские жуки

и неслыханно краснеет
обнаженная руда
и поигрывают с нею
провисая провода

и висящими мостами
приукрашивая вход
берегами да кустами
поведут на эшафот

но отнюдь не палачами
эти вербы над водой
пожимаючи плечами
удалятся чередой

и чирикая пичугой
примостившейся вдали
проверяется округой
положение земли.



ВАРИАЦИЯ НА СТАРУЮ ТЕМУ

В степи не в пример молчаливым
чьи сны беззаветно добры
никто не сочувствует ивам
узрев назначенье игры

кто знает! в незваную пору —
пасется ли стадо в лугах —
стоит незатейливый город
на хитрых подземных ногах

но книга в темнице хранится
и должен простой человек
прочесть золотые страницы
чтоб чары развеять навек

и если поднимутся своды
и ясная вспыхнет звезда
то светлому царству Природы
опять поклонюсь я тогда

в нем ветви склоняются ниже
чем веки у наших подруг
и если я это увижу
оттуда уйти недосуг

там фея живет в заточенье
скучая над грустным шитьем
и чаще дарует прощенья
чем вижу их в сердце моем

и листьям велит благодарным
сбираться в осеннюю гроздь
и песням ее стародавним
внимает заждавшийся гость

а окнам и горько и сладко
и есть у нее талисман
и платья воздушные складки
похожи на ранний туман

звенят колокольчики чисел
и верен луне календарь
где месяцем инея бисер
считает волшебный фонарь

где слой послушаний смышленней
где слово почти аметист
где дышат забавой зеленой
с перстами сроднившею лист.



ГАРМОНИЯ

Луч музыки, взошедшей над былиной!
Верни мне обозначенный долиной,
Ненастной огорченный пеленой,
Возникший из неясного сиянья.
Сомненью изменив без настоянья,
Союз нерасторжимый с тишиной.

Ее в непогрешимости привечу —
Подругой неминуемою речи
Далече обретается она,
Как родинка девическая, рядом,
Движеньям повинуется и взглядам —
И все же, как луна, отдалена.

И, стало быть, ее ли оправдают,
Когда отговорят и отстрадают,
В молчании улавливая звук,
Пожалуй, от рождения идущий,
Еще недосягаемый, грядущий,
Подобный притяжению разлук.

И мыслимо ль слиянье с лепестками,
Где помнит навеваемое пламя
Отнюдь не долгожданная зима, —
Хранимые красой первоначальной,
Мы вровень с очевидностью печальной,
Но сказочные строим терема.



Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и книг прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.







На границе прохлады и зноя


Поэзия Союза писателей ХХI века


Владимир АЛЕЙНИКОВ



На границе прохлады и зноя
 
*   *   *

Будто бы сверху,
Вне бухгалтерий и смет,
Как на поверку,
Пух тополиный — и свет,

Связаны прочно
С каждой частицей души,
Плещутся, точно
Вырвав свое: разреши!

Духом единым,
Искренне, как на духу, —
Как им, родимым,
Реется там, наверху?

Свыше так свыше —
Не уберечь никому,
Ветру за крыши
Рваться уже ни к чему.

Косноязычье,
Века хранящее дух, —
Полчища птичьи,
Вздох тополиный — и пух.

Все это снова
Живо — и удержу нет, —
Верное слово,
Дух безграничный — и свет.



*   *   *

Эта книга не названа пусть —
Прочитайте от корки до корки
Переулки, хибарки, задворки —
Всю неловкую радость и грусть.

Весь обид и раздумий запас,
Все, что дышит, журча и ржавея,
Наизусть затвердите скорее —
И не как-нибудь там, а сейчас.

По тепсеньскому склону скользя,
Привела меня в это затишье
Вслед за мглой, за летучею мышью,
Не тропинка отнюдь, а стезя.

Я не знаю, откуда оно,
На границе прохлады и зноя,
Это царство, резное, сквозное, —
Ну а впрочем, не все ли равно.

Я разгадку не стану искать —
Да и впрямь не сумею, пожалуй,
Добротой обладая немалой,
Чтоб водою зазря не плескать

Всю таинственность эту и власть
Навевающей терпкую повесть
Смутной вести о том, что и совесть
С нами вместе намучилась всласть.



*   *   *

Я лето свое упускать не хотел,
Наверстывал все, что забросил, —
И ветер бывалый сквозь листья летел
Со взмахами крыльев и весел.

Вверху облака собирались гуртом,
Клубились дожди табунами, —
А море заботилось только о том,
Чтоб гребни вздымать над волнами.

Когда бы пространством не полнилась грудь
И уст не касалась свобода,
В наперсток вместилась бы зрелости суть,
Погуще лежалого меда.

И с норовом все-таки выдался год,
Летящий над бездною смуты, —
Овечий иль козий, но вынес, — и вот
К душе прикипел почему-то.

Кыпчакская хватка и скифская блажь,
Славянская жгучая сила
Срослись — и так просто уже не отдашь
Того, что действительно было.

В крови остается на все времена
Звучащее сызнова слово —
И ветер летит, разбросав семена
Издревле идущего зова.



*   *   *

Посмотри-ка на холмы, посмотри —
Собери-ка до зимы фонари,
Чтобы новая не знала зима,
Где подъем и где обрыв у холма.

За холмами далеко, далеко
Разольется фонарей молоко,
Чтобы новые не знали снега,
Чья дорога и кому дорога.

Чья дорога, для кого и к чему —
Не припомню, не приму, не пойму,
Чья дорога, для чего и куда —
Все равно она уйдет навсегда.

Навсегда она уйдет все равно —
Что-то светится — фонарь иль окно?
Что-то в сумерках уже зажжено,
Что-то высится, с судьбой заодно.

Заодно оно с судьбой или нет —
Это ветер по холмам или свет,
Это свечку зажигать суждено,
Потому что за холмами темно.

Только ветер в темноте, только снег,
Столько лет уже прошло — целый век,
Только век почти прошел, — подожди —
Что за эхо там, вдали, впереди?

Чужеродною слыла меж химер
Пифагорова гармония сфер —
Притерпелась, обтесалась, ушла
В лабиринты, в тупики, в зеркала.

А теперь она дышать начала,
Отдышалась, ожила, тяжела,
А потом ее поди разбери —
Посмотри-ка на холмы, посмотри.



*   *   *

Круг волшебный солнечных часов,
Блажь, уже шагнувшая с обрыва,
Дрожь почти бесшумных голосов,
Прошуршавших прямо, а не криво.

Странное присутствие тоски
В нехотя белеющей известке
Стен, где приютились лепестки
Роз, где разбегаются полоски

Шатких, обескровленных теней,
Жалостных сквожений ивняковых
К северу, где, вроде, холодней —
Может, от вторжений мотыльковых.

К югу же уходит полоса
Горного пустынного отрога
В час, когда тревожит небеса
Млечный Путь — Батыева дорога.



*   *   *

Кто их видел? Когда? Бог весть! —
Но, огни по пещерам жгущие,
Где-то рядом, конечно, есть
Самодивы, в горах живущие.

Выйдут, может быть, и ко мне,
Улыбнутся, взглянув нечаянно, —
То-то изредка при луне
Кто-то шепчет мне опечаленно.

Кто-то шепчет мне — но о чем?
Не расслышать мне в этом шелесте,
Хоть и чую там, за плечом,
Свежесть млечную женской прелести.

Шорох узких ног за углом
Померещится и забудется, —
Только ветер ворвется в дом,
Да протяжный напев почудится.

Слаще меда, желтей луны
Это пение полуночное —
Чьей-то памяти и вины
Бремя жгучее и бессрочное.

Легче тонкого волоска
Это пение обрывается —
И полынная, друг, тоска
От предгорий вдруг навевается.



*   *   *

Я на холмах — и воздух обомлел
От цепкой сухости растений узловатых,
И юг насупился, и запад заболел,
Весь в шрамах оспенных и в пятнах розоватых.

И запах косвенный, какой-то непрямой,
Полыни скученной, всклокоченной, шершавой,
Обвившей склоны сизою чалмой,
В округе носится с усмешкою лукавой.

Проснулся ветр — небесный гуртовщик,
Рожок пастуший пальцами сжимая, —
И заметался, и невольно сник,
Наверно, что-то понимая.

Уже смеркается — и тычется волна
Однообразно и лениво
Туда, где в готские шумели времена
Племен смешавшихся широкие разливы.

Кто знает, жив ли он, угрюмый сей истец,
Вернуть задумавший покой подземных залов,
Германский гном, потомственный кузнец,
Камней сверкающих хранитель и металлов.

А на земле всему дивимся мы,
Что в нашей памяти иль в сумерках таится, —
И время движется неспешно за холмы,
И к звездам тянется, и в музыке струится.



*   *   *

Кто поленился закрыть
Окна, что смотрят на юг?
Прошлого может не быть,
Если словам недосуг.

Дышит и слушает тишь —
Кто же начнет разговор?
Что за безмолвие? — лишь
Воздух, спадающий с гор.

Словно завеса, упав
Между тобою и мной,
Краем задела рукав,
Тенью легла за стеной.

Словно сгущается вдруг
Час предвечерья — и вот
Неумолкающий звук
Властно кого-то зовет.

Кто это там, впереди,
Словно навис за чертой,
С давним биеньем в груди
Встав за горою Святой?

Где это видано? где
Слыхано? — помнишь ли, ждешь? —
Тянешься птицей к звезде,
Веришь — и тоже встаешь.



*   *   *

Ты думаешь, что праведнее дни,
Когда они свободны и спокойны —
И, может быть, внимания достойны,
Которое до сей поры в тени.

И к свету вырывающийся строй,
Звучание, видение, сиянье,
Неспешные зовут воспоминанья
К тебе, — и вот осеннею порой

Ты слушаешь, как листья шелестят
И моря нарастает гул могучий —
И вновь среди мгновений и созвучий
Созвездия о чем-нибудь грустят —

Хотя б о том, что путь твой горек был,
Да сладостью прозрений был отмечен
И радостью земной очеловечен,
Чьей сущностью дышал ты и любил.



*   *   *

Ночной фиалкою влеком,
Струеньем сумерек подхваченный,
Я шел, овеян холодком,
На свет, поодаль обозначенный.

А город сбоку, за рекой,
Гордыней шелеста обиженный,
Почуяв запах колдовской,
Глядел, как сад резвился вишенный.

Не извлекая из цепей
Свои суставы и конечности,
Он простирался до степей —
А там рукой подать до вечности.

Отчасти в плач, отчасти в пляс
Пускался он от нетерпения,
Припоминая всякий раз,
Что приуныл до отупения.

Но, как ни странно, замирал,
Потупив окна бесконечные,
И только издали вбирал
Цветенье летнее, заречное.

А вдоль по улице, везде,
Меж гаражами и заборами,
Деревья шли, как по воде,
Дыша пространством всеми порами,

По мягкой влаге темноты,
Волною свежей набухающей —
И застилающей цветы,
И о последствиях вздыхающей.

Гурьбой урочищ и чащоб
Деревья шли, держа с опаскою
Зороастрийский гороскоп
Тому, кто дружен с этой сказкою.



*   *   *

Это песен густые узлы,
Это замыслов стебли тугие,
Это вставшее из летаргии,
Сохранившее запах золы.

Уплывут по теченью венки,
Расплетенные эхом знакомым, —
И останешься с чем-то искомым,
Хоть у страха глаза велики.

Но пока что скажи: повезло!
Не шути с толковищем кошмарным, —
Лучше выйди к наплывам фонарным,
Загадай ненароком число.

Потому-то опять подождет
Налетевшая с севера стужа —
Не тужи по ушедшему, друже,
Не забудь — впереди поворот.

Что же дружбы? — осталось вздохнуть —
Но без них не бывать нам счастливей —
И сужу о тебе справедливей,
Да и ты обо мне не забудь.

В непреложный уверовав путь,
Стану петь, как один я умею, —
И досужие слухи развею,
И живу, не смущаясь ничуть.

Но куда же мне душу девать
И куда мне уйти от печали,
О которой слова не молчали
И которую поздно скрывать?

И чего мне от спутников ждать,
Если речь от рожденья крылата
И намного сильней, чем когда-то,
Где готовилась только страдать.



*   *   *

И туманным блеснет стеклом
За толпой фонарей в угаре
Влага — та, что, кичась теплом,
Не закрылась плотней от хмари.

Берег вытерпит всякий хлам —
И расширенными зрачками
В хмури выхватишь здесь и там
Все, что брошено снов клочками.

Ни за что не желаешь ты
Подчиняться пустым приказам
Тех, кто с маху провел черты
Под пристрастьем к округлым фразам.

Не уступишь ты в этих днях
Никому — ты один в пустыне,
Мир почиет на свежих пнях,
И не ведаешь ты гордыни.

Не отдашь ты своих земель
Никогда — ни к чему соваться
В неизведанное досель,
Чтоб от гнева потом скрываться.

И осталось тебе, смутясь,
От реки протянуть ступени
К тем, кто кровную помнит связь
С тем, что наши настигнет тени.



*   *   *

Где приморские дали вольны
Светлой страсти распахивать лоно,
Где тройным ореолом луны
Обозначена грань Скорпиона,

Где никто не поможет уже —
И сдержать не желаешь движенья, —
На прибрежном застыв рубеже,
Продолжаешь миров постиженье.

Предвечерья торжественный час,
Время облачной розни и смуты,
Отрезвленье для дум и для глаз,
Пробужденье — и вздох по чему-то.

Подождать — и шагнуть за черту,
В сердцевину войти испытанья,
С горьким привкусом травным во рту
Городов миновав очертанья.



*   *   *

Глаза приподняв непрошенно,
Стоишь до своей поры,
Где в самую глушь заброшены
Взъерошенные дворы.

Увенчан листвой редеющей,
Стоишь, не смыкая век,
Покой прозревая реющий
Над сонным слияньем рек.

Фонарь приподняв над бездною,
Стоишь в тишине ночной,
Поддержанный твердью честною
На шаткой тропе земной.

Все то, что давно предсказано,
Пронизано до корней
Присутствием горним разума —
И чуешь его верней.

И кто-то с тобой беседует,
Звезду в небесах подняв, —
И что-то отсюда следует,
И знаешь, что сердцем прав.

Рассеяны в мире зернами
Все те, кто к тебе добры, —
И травами скрыты сорными
Отравленные пиры.

Засыпаны щели домыслов
Растений пыльцой сухой,
Привычность побочных промыслов
Гнилою полна трухой.

И рот не криви из прошлого
Среди потайных щедрот —
От зол толкованья пошлого
К истокам запрятан код.



Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и книг прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.







Речь


“В лад, да не так…”


Владимир АЛЕЙНИКОВ

РЕЧЬ
 
Три стихотворения
I

Что Греция? что вечная молва?
у памяти украли острова
у женщин поредели кружева
речной шиповник не заменят ели —
что вешняя молитва пустомели?

ах если люди ходят по земле
обычен хлеб на праздничном столе
в провинции болезнь навеселе
узнать февраль по привкусу рассудка
что вешняя молитва? злая шутка!

ах если людям уставать нельзя
тогда обычны добрые друзья
ах если людям черная стезя
узнав печаль по привкусу рассудка
припасена — какая злая шутка!

ах что со мной! но если помяну —
у памяти украли наяву
опальное — у памяти в плену
опаздывать до будущей недели —
что вешняя улыбка пустомели?

в провинции да будет грешен тот
рыдающий над скопищем зевот
да будет счастлив если проживет
и позовет — да только не при деле —
что вешняя молитва пустомели?



II

Определи — и да и нет
опередили этот свет
опережающих примет —
кто нынче соколом одет
тот завтра — если не секрет
опереди и да и нет!

опережающим хвала!
так опорожнена игла
вязаньем — так опередив
теченье прячется челнок
разливами хотя разлив
определить никто не смог

определяющих молю
чтоб музу бедную мою
едва забрезжит март спасли
пока разливами земли
припасена морская высь
определениям не снись

так оперением лучась
бывают зори у плеча
пока февральскую юдоль
опережающим изволь
на берегу песчаной лжи
горючим камешком лежи

определение: в тиши
звезду? оплачет? не греши —
оплатит! но и в этот раз
тебе разливы этих глаз —
движением твоим дыша
но и на этот раз душа.



III

Какой брадобрей — эти чахлые скверы?
но сверишь как с музыкой сверишь часы —
измерены веры и сверены меры
и вечен огонь если дождь моросит

какой попугай — эти двери картавя
издразнит и клювом откроет тебе —
покуда оставлена склянка отравы
отравлена чарка полночной судьбе

по городу слухи что мир помогает
что с миру по нитке что по миру — но
откуда же луны хрустят под ногами
откуда же утром так странно темно?

от этого мира мне только изнанка
где клавиши выбиты черным перстом —
откуда же в полночь бредут спозаранку
откуда же в полдень и руки крестом?

о кто гениален чтоб мир не приметив
воздать ему славу крича о таком
что в самом открытом? — и веря приметам
так на две ладони разломан закон

земных притяжений — так двух полушарий
не хватит для чувства — разломаны вдоль —
так женщины плачут упав в полушалок
цветастою розой прокалывать боль

о кто же? от мира — хотя и не миром
отпет — на какие раздарен кресты?
пока еще крылья измучены лирой
пока еще жизнью и смертью просты.

Январь 1965



Речь
I

Я брошу пить — мне помнится тогда
пришли рассветы проще расставаний
я брошу быть — припомнится стыда
означенное птицей расстоянье

уже метель не будет знать куда
мести роняя гребни частокола
уже предместьем спрячут иногда
иначе знать — не добрести до школы

еще тогда за будущее плыть
чужое петь будило не спросившись —
когда вернусь позвольте позабыть
еще живых и попросту грустивших

вернется даль — не добрести до шпал
уже весна — но сколько же до прочих!
еще тогда — надолго ли провал?
о человек — какие камни прочишь?

я брошу знать — уже сейчас смотри
тот край куда не знаю откровений
я брошу спать — пока не говори
на поездах не примут окрылений

уже сейчас означены как ста
размахов знаки догуляем мнимы
уже сейчас разъездами верстать
таких любимых и таких гонимых

еще тогда — но доставая вширь
и в даль дотла и до творенья слушал
еще тогда случайный пассажир
еще тогда — до пламени — но лучше

и проще петь — мне слышится — уже
открыты двери — видится хоть глуше
на тайном донце ваших гаражей
застенчивое ваше двоедушье

я брошу знать — мне слышится: пора! —
и ветр впридачу — но приводят встречи —
и время прогоняя со двора
надолго ждет и убивает речью.



II

Так прощая не иначе —
дети юга и угла
так пощадою не значась
обозначена уга-
дана зрителю незримость
обеспечена впотьмах
только вымершему Риму
это мнение на страх!
недочитанное с книги
недогляденное с карт
это мнение веригой
для такого седока —
так узревшему у зримых
невдомек упавших чар
обеспечены даримы
толки — только сгоряча
наша верность сохранима
до прочитанных впотьмах
шестикнижным Серафимом
обеспеченных грехах —
проходящим спозаранок
примеряющим дотла
убивающимся сразу
обеспечена зола!
приходи! в ряду извечных
как узревший жил — и все ж
как незримый жил до речи
после речи — словно ложь
на суставах кровью стыла
словно степью наугад
где сутулые могилы
оглянуться не велят.



III

У каждого — пойманный бег!
укажете: помнится чтится —
у каждого — помнится — век
у каждого — помниться сбыться

возможно что это луна
у города может излишки
указанных — только до сна
досказанных нами и слишком
расторгнутых — дожил до ста
и снова угадывал пришлых

у матери верен завет
обещаны батюшки-светы
до этих пределов дошед
достигший — ты дожил до сметы

достывших — ты дожил до жал
из жалости знающих имя —
усопшие степью кружа
насколько простятся с живыми

встречают — насколько уйди
желанно — насколько пугая
изучены наши почти
бессмертья от края до края

успевший к отъезду иди!
уставшая ласточка улиц
не прячься пока по груди
извилины жил протянулись

у каждого — гол или бос —
неважно! окажется — что же?
откуда пришло началось?
напомни насколько похожи

у каждого — давний маршрут
троллейбуса или трамвая —
на каждого — помнится — жгут
невинные люди свивают.



IV

Я от вас никуда не уйду
только белые ветви в бреду
вам подскажут дорогу ко мне
да и то уведут в стороне
замерзающей синей волны
только мало такой стороны

я от вас никогда и ни с кем
только снежная грусть на виске
вам случится но в этих ли снах
наше дело опять сторона
эти поздние гости вольны
только много такой стороны

я не знаю надолго ли жить
на опушке звезду сторожить
лопоухий ледыш в колее
для чего я живу на земле
эти поздние ночи больны
на распутье (на распятье) такой стороны

я не знаю надолго ли знать
нашей тени еще замерзать
придорожной росой у плетня
подорожней золой у огня
огорошенным нашим кострам
я не знаю надолго ли к нам

я не знаю надолго ли пить
что заломленной долькой копыт
в темноте увидав наугад
я не знаю надолго ли рад
нашей дружбе уставший когда
погасает у моря вода

я не знаю надолго ли быть
что летящие лики любить
что ломать обессилив навек
перебитые горлышки рек
нашей дружбе узнавшей когда
погасает у горя звезда.



V

Бог обращается к речи

Бормочу — на любой крест
наделю а потом врозь
бормочу — на любом мест
не считать а потом в рост

на тебя ничего нет
чтобы жаловалось узнав —
для пустыни храним свет
для пустынницы тень прав

на тебя не великий пост
на меня невелик чин
отпустите меня! прост
до изорванных тех овчин

если долго просить — знал
говоривший уже глух
если сразу простить — звал
недосказанный свой слух

или облако или лед —
это значит одна мгла!
на обломке впишу — врет
онемела и слог жгла

недосказанностью свинца
наше — только не зря не в зор
недосчитанностью конца
неразменностью до сих пор.

Февраль 1965




Журнал "Зинзивер" 12 (56), 2013.



Колокол в тумане


Поэзия


Владимир АЛЕЙНИКОВ
Поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.



КОЛОКОЛ В ТУМАНЕ
ЧЕТЫРЕ ИСТОРИИ
 
I

И тогда-то они наконец приоткрыли глаза

день выращивал явную склонность к поступкам
наклонясь как садовник над некоей грядкой
и нависшую гриву раздумий рукой поправлял

зародившись в Венеции сущность зеркал
                                                           изменялась
ускользали как змеи из них отраженья двоих
чтобы в щели уйти или обувь забыть у порога
и двуногая щедрость существ называемых
                                                           ныне людьми
позволяла прогулкам войти в темноту
                                                           сновидений
чтобы свету взойти как по узким ступеням идет
                                                                 муэдзин
и тогда с высоты минарета
округлившийся рот как последняя точка над «и»
остается в зрачке если голову вовремя вскинуть

наконец-то совсем пробудились они

белобрысая панна
в оболочке нагой Мелюзины
улыбнулась и странно
что раздавшийся оклик внизу в магазине
им напомнил обязанность влюбчивых верными быть

этих дней непонятных теперь уж нельзя позабыть
осыпалась листва и ладони сближались
и природа пред нами легко обнажалась
как натурщица в хладном пустом ателье
и осенняя влага текла под мостами
время светлых мгновений чуть слышно касалось перстами
оставаясь как фокусник вечно в тени

а бульвары все так же встречали прохожих
и висели пальто в полутемных прихожих

и тогда-то совсем уж расстались они.



II

Распустила ли косу свою Вероника

ты усни-ка
и усталость уйдет словно море во время отлива

о всегда справедливо
посвященье богам чтобы вымолить так возвращение мужа
чтобы волосы пышные очень к тому же
так уютно устроились там в небесах —
я пожалуй немного жалею
что сейчас я не в роли царя Птолемея

видишь полночь уже на часах

обращение к слову
бесконечно готово
всюду сглаживать складки
чтобы коже твоей уподобясь
не заботясь уж больше
о прическе завивке укладке
наслаждения ересь превратилась в нескладную повесть

о пожалуйста дольше и дольше
не замедли сомкни заверши эту неразбериху
забывая смиренное лихо

неужели в мире так тихо?

не ошибся Конон
дышим грудью а чуем нутром
я конечно не столь изощрен в царедворстве
и понять не сумею притворства
и какой там я льстец и какой астроном
но горят и над нами всегда ассирийские звезды

слишком поздно

мы расстались с тобой и разрушился карточный дом.



III

Худоба украшает тебя
так упрямы ключицы
и глядишь как волчица
и быть может такое случится
что уйду я любя
под окном распевать серенады
и не надо
чтобы этот напев
прозвучал в исступленье
и принес искупленье
и укоры подслушавших пение дев

подбородок угласт
весь в тебе я как в детстве в углу провинившийся плачет ребенок
даже случай рожденный привстав из пеленок
непременно отдаст
предпочтение млеку
где-то в небе текущему густо от века до века
из груди материнской — природа зачатья проста

нас измучила дней маята
пахнет мятой зеленой живет за стеной часовщик
прогремела тележка

что за слежка?
что за вечно живущий язык
по предместьям — поди же! —
приникает все ближе и ближе
к изголовью уж льнет?
что за гнет?
что притянет подобьем магнита?

и глаза твои всюду открыты
где бы я ни бывал

я тебя воспевал настигал постигал
и луна отраженная в круге бокала
не манила но ярче сверкала
чем усмешки твоей непристойный оскал
посредине любви на границе сознанья

мы стареем как зданья
омываемы ветром с дождем
как утесы
как откосы
и спешим и не ждем
ни участья ни чуда

ты скажи мне откуда
все изгибы твои все ужимки и стоны
возникают и так непреклонны
что бедняга приведший тебя в этот сумрачный дом
забывая приличья
понимает изнанку величья
и готов он пожертвовать собственным нужным ребром
чтоб подобье твое а вернее твое повторенье
доказало явленьем своим правоту сотворенья
и уехало с ним даже в Рим и присутствуя ночью и днем
рядом под руку лежа тревожа шагая
продолжало любовь полыхавшую в нем

о страдания мера! о вечная мука земная!



IV

Разметавшись как свет на ветру
распоясанным телом владея
ты лежишь о Халдея
и теперь я совсем не умру
не изведаны тропы твои
не чета мудрецам я да знаю
что привязанность наша земная
расцветает в любви —
что нам города хлад?
он все тот же там все наизнанку
что ты помнишь смуглянка?
что же мнится тебе спозаранку
где заранее выспался взгляд?
и глядишь в зеркала
и стекает волос отраженье
вовлекая в движенье
как земля ни мала
и ладонь и ресницы

и на этой пустынной странице
я рисую невольно портрет
той что в памяти грешной
не знавала судьбы безутешной — —

слишком мало в коробке моей сигарет
и огня не найду — я на улицу вышел
и тогда я услышал
безмятежный куплет:

засыпает листва
городские бульвары
замолкают гитары
не нужны нам слова
слишком встреча мала
чтоб играть словесами — —

и октябрь весовщик нависал над Весами
и вершины шумящие осени сонной свершали дела.



ПОСРЕДИ НОЯБРЯ
 
I

В горе ночном, посреди ноября, —
Сосны скрывают, корою горя,
Что до рассвета не взглянет в окно —
То или это? — а в мире темно.

В мире темно — ненадежно в окне —
Светит звезда в непокорном огне, —
Кроны, к звезде обратив острия,
Ждут — не минует их чаща сия.

Чаща сия, что в окне под звездой!
Ну-ка опять побеседуй со мной,
Свита сосновая в мире ночном,
Строй обратив к небесам за окном.

Ах, в небесах за окном наверху! —
Кто там? и что Он? и весь начеку —
В мире звезда разгорается вновь —
Дверь открывай — отворяется кровь.

Кровь отворяется — холоден дом —
Кроны корон лишены за окном,
В небе летающей нету листвы —
Что до того, что почуете вы!

Что вы почуете? — чуем ли мы
В рокоте плена зимы или тьмы,
В мире родном, где восходит заря,
В горе ночном, посреди ноября?



II

Звезда, и конь, и лебедь над зарей —
Горение, стремленье и паренье —
И куст над замерзающей землей,
Минувшей осени прекрасное строенье,
Где каждый лист, как лебедь, был в заре,
Звездой в огне, погоней ветровою,
Дворца окном, распахнутым поре,
Защитой над моею головою,
Твореньем задыхающихся уст, —

Кружись же, лист, и осыпайся, куст.



III

И огню, согревавшему печь,
Чтобы на ночь прилечь и проснуться,
И распахнутой памяти плеч,
Отовсюду зовущих вернуться,
И отрыву от мира вдвоем,
Но и в нем пребыванью двойному,
Да и песне, что вместе поем,
Хоть и каждый стоит на своем,
Ничего не сказать по-иному.

Так зови же плечами меня —
И в печали, как память, прекрасна,
Навевайся сияньем огня
И слиянием мира пристрастным,
И звучание песни ясней
Открывай мне по-новому, фея,
И окно очарованных дней,
Озаряемых жизнью своей,
Ты опять отвори поскорее.



*   *   *

Сигаретка в руке — да у печки сиди,
Да уставшее сердце — звездою в груди,
Не упавшее в августе чудом
Там, где полон созвездий ночной небосвод
И недолгие горы касаются вод
Между Богом и людом.

О, зажги же мне свет над бедою моей,
Где измаялись очи под сенью ветвей,
Так легко расстающихся ныне
С неповинной листвою и взглядом в тени, —
И уходят от нас ненаглядные дни,
Как избыток гордыни.

И обитель моя над кругами зеркал
Возвышается здесь, где наитья искал, —
И кому же повем,
Что бессонница плещет лучами в лицо
И меж нами уже замыкает кольцо
Млечный Путь хризантем?



ДНИ БЕЗ ТЕБЯ

Минуты сомкнуты в огромное кольцо —
И в нем лицо твое сияет,
Как будто катится златое колесо,
Влечет и удержу не знает.

Движенье поднято, как лошадь, на дыбы,
Забыто зрением и понято желаньем
Сдержать хоть нехотя неистовство судьбы,
Зане доверчивость сродни воспоминаньям.

Годам таврическим и дольним берегам
Верните молодость! не трогайте свирели! —
Вода языческая молится богам,
Рожденным некогда в бездонной колыбели.

Ворчанье черное чрезмерности чужой
Не изменило наслоений —
И, как отверженный, не мучь меня! постой! —
Рассыпан мел суставами строений.

Зрачок расширен так, что не достать
Черты невидимой в надменном небосводе, —
И все ж тебе лишь исполать,
Тебе, единственной в природе.

Кольцо то скатится к деннице, то мелькнет
За поворотом полумрака, —
Над нами облако — над нами только гнет —
Они вне яви — и, однако,

Вернулся я — и вот она, рука,
Роднее собственной в ночи над островами, —
И ты настолько, милая, близка,
Что благость Ангела — как музыка над нами.



*   *   *

Тельце свирели в горячей руке
да посошок на пустынном песке —
вот они спутники певчего —
если же нет на песке посошка
и не удержит свирели рука
в музыке делать вам нечего

песня свирели светла и тонка
сыплется легкий снежок с посошка
вечером дивным и чающим
сердце трепещет над стаями птиц
что над ступенями шире границ
сами летят к обретающим

путь улетающих звездный ли час?
нет над забвением ищущих глаз
только провал да сияние
только свирель в переливах огней
чтобы в душе отзываясь полней
преодолеть расстояние

странник ночной посошок-хлопотун!
ты ль не спешишь из приюта в канун?
все литургии ли выстоял
все ли пески прошагал у воды
все ли беды заприметил следы
в мире где дома не выстроил?

розу свирели полынь посошку
песне звезду и пустыню песку
птице пристанище смелое
вот что дарю вам родные мои
здесь в озаренье где счастье любви
днесь достояние целое.



КОЛОКОЛ В ТУМАНЕ

Были дни еще больней
в изморози низкой —
зазвонили меж теней
в колокол неблизкий

что мне делать на снегу
необетованном?
ведь признаться не смогу
в склонности к туманам

нет в туманах ни огней
необыкновенных
нет живительных корней
терний непременных

что же тянет нас туда
из отдохновенья?
притяженье не беда
если не забвенье

это воздуха глоток
в белом и зеленом
это песни лепесток
в горле опаленном

есть в туманах семена
будущего зова —
в нем шаманить допоздна
мученикам слова

откровениям внемли
в перевоплощенье
на окраине земли
вымолив прощенье

и над горней красотой
выслушай заране
запредельный и простой
колокол в тумане.



К МУЗЕ

Вдали от неких берегов,
Где обжиг времени затянут,
Увижу в кипени снегов
Лишь тех, кто ждать не перестанут.

Никто не в силах погасить
Искренье дробно-голубое,
Покуда слов не воскресить,
Подобных рокоту прибоя.

Когда б не благом ты была,
Куда бы легче было помнить,
К чему так ласково вела,
Желая столькое восполнить.

Вот почему и дорог час
Наедине с тобой одною,
Где ночь свиданья заждалась
Исповедальнею лесною.

И долог, стало быть, полет
Куда-то в облако Востока,
Где кто-то смысл не разберет
Косноязычного истока.

Истошным криком шутовства
Еще умеют защититься,
Не умаляют естества,
Но исхитряются храбриться.

Иератическим письмом
На стеклах вызубрив узоры,
Не Девяностым ли псалмом
Согреты мы в такую пору?

Хотя в снегу лежит земля,
Во избежание чего-то
Иззеленили тополя
Предновогодние заботы.

И кто решится утомить
Изнеможением снежинок,
Покуда нечем заменить
Мятежность речи без запинок?

Пусть ели пахнут волшебством
Иллюминованного сада,
Где сами к лету оживем.
И возражения не надо.

Еще найдут именослов —
И, жития собрав заметы,
Загромоздят небесный кров
Расположением кометы.

Еще раскроют наугад
Инстинкта сомкнутые ставни,
Где зов разгадывает взгляд
Над необъятностью недавней.

В огне холодном занеметь
Не может ясное мерцанье,
Заставив лица пламенеть,
Возвысив делом прорицанье.

Пускай столица птиц зовет
Замоскворецкою скворешней —
Душа избранницу найдет,
Завет осмысливая вешний.

Запало в душу не вчера
Лишь то, что сердцем прозреваем,
И это радует с утра —
Зане и в небе побываем.

На то и призваны к трудам,
Чтоб рядом ты была, Камена,
Затем и надобна звездам
Венера Анадиомена.




Журнал "Дети Ра" 12 (110), 2013.



В день зимы


Поэзия Союза писателей ХХI века


Владимир АЛЕЙНИКОВ



В ДЕНЬ ЗИМЫ
 
*   *   *

Рождественской ночью взгляни за окно —
И выбери там нелюдимо,
Что очи изводит, с тобой заодно,
В сиянье Стожар постижимо.

Не ты ли касался ладонью волны
И пену Кипридину видел?
Твои ль упованья и ныне темны
И странен языческий идол?

Не твой ли восход восставал из небес,
С отчизной твоей неразлучен, —
И многих ли был ты свидетель чудес,
Речных покоритель излучин?

Где мука для Ангела? в сонме ли звезд?
Иль в музыке хрупкого строя?
Вопрос — не разгадка, и выбор непрост,
И дорого счастье земное.



*   *   *

Все что было почти родным
поименно знавалось даже
сокрушаясь питьем хмельным
привело как велось к пропаже

все что выпукло видит свет
расцветает откосом веским —
а радушного в мире нет
это ясно и занавескам

не играй ты со мной орда
набежавших в округу окон
если гордость моя тверда
и сопутствует ненароком

не шути ты со мной закат —
что покато и что воспето
если ближнему черт не брат
и осталось как детство лето?

не звени ты красой своей
колокольною и пасхальной!
лучше выйди да вести свей
вместе с выходкою похвальной

столь же грустно они молчат
сколь встревожит нас образ сельский —
а пока что волнует чад
переулочный чад апрельский.



ЦВЕТЫ ДЛЯ НАДЕЖДЫ

Как фонарь затерялся в листве,
Стушевался пред полднем с дождями,
Обозначилось что-то в молве,
Что влачится без крыл с воробьями.

Как людьми ни измотана явь,
А явлений приглядывай глыбы —
И меня что ни скрой, что ни славь,
Все смотрю на деревьев изгибы.

Как черемухи новь не корит
Нерасцветшие купы сирени,
Их не кормят, пожалуй, на вид,
И слабеют у клена колени.

Колыхание гуще прядет
Полушалок селеньям грядущим,
А покуда сюда не придет,
Притворяйся хоть в ногу идущим.

Что ж за ищущим взглядом твоим
Не угнаться по случаю мая —
И маячит лишь то, что таим,
И тебя на ходу обнимаю?

Кто же ропщет, как чернь, на мосту,
Привирая о рынке и роще?
Сантименты уже на посту
И слова мои проще и проще.

И милейшую выучку дней,
Ту, что попусту зришь ты и ешь ты,
Понимая, что ночи полней,
Приношу как цветы для надежды.



С ХОЛМА

Был полдень как в день зимы
а полночь была как летом —
но разве ли в этом мы
и разве ли дело в этом?

наветы где спит краса
отъемлем ли мы у мая
изменничьи очеса
заведомо поднимая?

ах помню я — не робей —
покуда с холма сбегаю
приподнятость тех бровей —
для схожести проморгаю

с жемчужиною во рту
как древний дракон в пучине
мы дремлем сквозь маету
покуда не опочинем

но тут уж и вся любовь
с незнаемою заминкой —
а вечер просвечен вновь
нефритовою пластинкой

ужель посередь зыбей
и нас напоит согласьем
земля четырех морей
с отъявленным косоглазьем?

и что там за связь вчерась
пошаливая немножко
зеленым листом взялась
и желтым зажглось окошко

и выпукло на посту
устроилось в изголовье
меж птиц и дерев в цвету
фарсийское пустословье

и нужно ли почивать
над нежностью белопенной
чтоб сумерки врачевать
проснувшимся Авиценной?

без тела немыслим хрящ
что в целом не обесценен —
и дождь пропитавший плащ
был плачущ и откровенен.



*   *   *

Мы влагу ли пьем обреченную
Иль негу клянем обихода? —
Колечко твое золоченое
Упало в холодную воду.

Погода ли хочет студеная
Корить меня там, где запомнил
Ресницы твои подведенные,
Как знак проведенного полдня.

Как символ, зрачок не восполнится
И там, где чаи мы гоняли,
Карающим чем-то наполнятся
Бесчинство и чуткость в финале.

Ютятся по стенам ли трещины,
Ворчит ли в углах паутина —
Кому-то ведь что-то обещано,
И веянье необратимо.

Как будто весна ненаглядная
Еще нам милее и краше —
И даже движенье превратное
Не трогает рвение наше.

Стволами растущими выстоять,
С листвою в ладах многозначной, —
И где она, горькая исповедь
Шумихи несметной и злачной?

И где оно, жгущее окнами,
Тягучие свечи зачатья,
Даруемым счастием соткано,
Лучину зажжет, вероятье?

И где оно, таинство майское,
Скитания, сети, потери? —
Весомая мания райская,
Крылатые тени мистерий.



РОМАНС

Там где открылся двор
и приумножил дождь
что же увидел взор?
то к чему сам придешь

все что в душе моей
так хорошо цвело!
без городских огней
было бы тяжело

вечного не беру —
ближнее из дерев
вышло бы ввечеру
с музыкой нараспев

лишнего в мире нет
выбрал я лишь одно —
и погасил я свет
и растворил окно

выскажи правоту
не предавай весны
вишня моя в цвету
у городской стены.



*   *   *

Милый май! Черемуха кипит
И сирень с подснежником не спорит —
Разве клич получше закрепит
Или плач дальнейшее ускорит.

Чтоб свечей мечту зацеловать,
Мошкара зимовье покидает,
С соловьиным горлом враждовать
Метушня земная начинает.

Заколдуй ладоней теплоту,
От восторга чуть не погибая, —
Для того и пальцы заплету,
Чтоб дичилась птаха дорогая,

Затихая, словно пожелав
Годовые кольца проживанья
Вознести деревьями из трав
Ради Бога ночи и желанья.

А тебя, так часто не застав
Меж осенних месяцев негожих,
Разыщу, прощанья оборвав,
Среди всех забытых и похожих,

Чтоб была и рядом, и цела
Над прискорбьем выцветшим и ветхим,
И простую песенку плела,
Потянувшись истово, как Гретхен.



АВГУСТОВСКИМ ВЕТВЯМ
 
I

Сколько зеркал и блесток
нынче у темноты!
словно надев наперсток
что-то сшиваешь ты

и за иглою спорой
вьется мгновений нить
чтоб не успели шторы
комнату затемнить

полон ракит нефритом
емкого ока взгляд —
ах за окном раскрытым
полузакрытый сад!

весь этот мир — запомни —
будет с тобой одной
зарослями сквозь полдни
жалобой под луной

мыслить ли мне иное
в этой глуши резной
нынче с тобой дневною
завтра с тобой ночной?

полымем исполиньим
полем пройдет гроза —
ах на хвосте павлиньем
Аргусовы глаза!

будем еще мытарством
оба опалены —
но причащенным царством
были напоены.



II

Мы не вернемся к морю —
примет само оно —
что же любви я вторю
не растворив окно

чтобы вернулись к мысли
спящие за стеной
листьями что нависли
сразу же под луной

ты ли Амур намерил
наших путей-дорог?
долго я людям верил
выжил не изнемог

весел и коромысел
было хоть сразу вплавь —
сколько примет и чисел
нас окружают въявь!

и на предмет отъезда
сгрудится невпопад
здесь где стоит невеста
неумолимый сад

где же мы причастимся
волю дадим кровям? —
может и впрямь приснимся
августовским ветвям.



Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.




Журнал "Старые фотографии" 2, 2013.



Большая аллегория


ВЛАДИМИР АЛЕЙНИКОВ

БОЛЬШАЯ АЛЛЕГОРИЯ

Архаровца шустрого бредни,
Пестреющий толками торг –
И дебрями сплетни последней
Возвышенный тянется ток.

Ну что потакать не устанет,
Зажжётся, как свет из-за штор?
Придымленными потолками
Отрезан от россказней спор.

Аршинник мошеннику дело
Поручит во власти светил –
Ну что его нынче заело?
Как будто аршин проглотил!

Баклушничать станешь – устанешь,
Наушничать – ложь повторишь, –
Так, может, совсем перестанешь,
Невесту отдашь за бакшиш?

Уж как её долго балуют
Во власти сурьмы да румян!
Беспутицу вспомнят былую,
Да враз прохудится карман.

Она ни за что не поверит,
Заплачет она, осердясь,
Да платьицем бальным примерит
Окошек предзимнюю вязь.

Присядет она, приодета,
Разрушит свое забытьё,
Пройдётся, как в танце Одетта, -
Вендетта любимцу её!



* * *

Не трудно ли шалям цыганским
Бахромчатым садом цвести?
Не окнам ли венецианским
Цианистый калий нести?

Не легче ль сказаться способным,
Ловить восклицания флейт,
Когда венценосным особам
Наскучит внимания шлейф?

Не проще ль казаться тихоней,
Вином угощаясь, как скиф,
Когда приготовлены кони
Вершителям судеб людских?

Но что изречёт ариозо,
Кому тубероза кивнёт,
Когда под угрозой курьёзы
И в сердце заноза кольнёт,

Когда, как росток многократный,
Проклюнулся в кольцах берилл
И вальса рисунок приватный
О многом для нас говорил,

Когда у привратников строгих
Похищен несбыточный ключ –
И льются ручьи на дорогах,
И вьющийся прячется луч,

Когда, очарован бесчинно,
Безвинной охвачен тоской,
Любуешься едкой причиной
Повадки её ведьмовской,

Когда похищенье томится
В лопатках, подобно крылу,
И вновь не страшна ни темница
И ни голова на колу,

Когда облекает нирваной
Предутренней дымки покров
И храм, и ковры, и диваны,
И вспышки сигнальных костров?



* * *

Проснувшимся некуда мчаться,
Притихли они взаперти, –
Зачем же тогда разлучаться
Придётся, уж как ни крути?

И он объясняет некстати:
«И нам ведь не век вековать –
Какой ни была бы ты стати,
Кукушке о нас куковать, –
Куда бы девать нам объятья?
Ведь в жизни, подчас грозовой,
Ты взбрызнула новое платье
Живою водой ключевой, –
Ты выберешь сотню примеров,
Как чётки, поступки сочтёшь,
Почтёшь откровеньем химеры,
Коварные книги прочтёшь,
Узнаешь, что я не узнаю,
Отыщешь, что я не найду,
Но вспомнишь однажды, родная,
Единственный месяц в году,
Где кровь закипала комками,
Глотками услада лилась,
Где мы оказались в капкане,
Поставленном нами для нас».

И скажет она: «Недалече
Прощанья отчаянный час, –
От встречи грядущей и свечи
Отраднее станут для глаз, –
Согреет меня не надежда –
Ну что же себя я казню? –
А всё же прошедшее прежде
Горит, как трава на корню,
Горит оно, отдано зною,
И ноет предвестьем потерь –
И если была я иною,
Иною и стану теперь, –
Иное теперь ты услышишь,
Иным не простишь никогда,
Но воздух, которым ты дышишь,
Вдыхаю и я навсегда –
И так велико постоянство,
Которое в сердце несу,
Как сосны умеют в лесу
Ветвиться, не злясь на пространство, –
Не больно уж ты завирайся,
Себя не растрачивай зря,
А лучше совсем зарывайся
В прославленный шум октября, –
Вдаваться в подробности чаще
Не надо по ряду причин –
Живи же и ты настоящим,
А я-то - давай помолчим».

Чирикала Божия пташка,
Да деревце рядом росло –
И веско, и броско, и тяжко
Для них расставанье пришло –
И надо держаться достойно,
Как их напоивший не сник,
Вещающий так же спокойно,
Уверенной власти родник,
Поящий таящейся влагой,
Поющий для полчища птиц,
Гордящийся честной отвагой,
Вовек не бросавшийся ниц,
Струящийся дальше и дольше,
Внимающий всем и всему, –

И, может быть, лишь потому
Они не встречаются больше.



* * *

Она и жива, и здорова,
Она и мила, и сурова,
И волосы те же, и кожа, –
А всё ж на себя непохожа, –
И с ворохом свежих вестей
Она принимает гостей –
И пьёт, и поёт, и судачит,
Порою над выдумкой плачет,
Невидимой дымке сулит
Платочек ей вышить прощальный,
Да что-то ей всё не велит –
И смотрит с усмешкой печальной,
Как ветер листву шевелит,
И в шелесте, сплошь изначальном,
С прибором замешкавшись чайным,
Друзьям иногда говорит:
«Да! – были и мы молодыми –
Но что же растаяло в дыме,
Развеялось по ветру вдруг?
Вот я – и живу, не старея,
А всё прикоснуться не смею,
И холодно как-то вокруг,
И в шёпоте верных подруг
Порою, мне кажется, что-то
Знакомое чудится – что там?
Ах, лучше оставим заботам
Их вечно исхоженный круг!
Они никуда не девались,
Лишь спали, когда забывались
Посланцы ненужные их –
А мы не знавали таких,
Которые часто сбывались! –
Ах, нет, я обмолвилась, – то-то
Заботами нынче щедроты
Уже окрестили – и впрямь
Запутаться можно, – а я-то
И вправду счастливой когда-то
Была, – календарные даты,
Скрипичный кортеж Сарасате
Да вата меж сдвоенных рам! –
Как быстро позёмка успела
Припудрить окрестности! – мы
Почти не боимся зимы, –
Я что-то другое хотела
Сказать, – возникая из тьмы,
Мы царствуем, – наше ли дело
Судить роковые пределы,
Радеть, как редеют холмы,
Что нынче украшены лесом,
А завтра в наряде белесом
Средь лыжной стоят кутерьмы, –
Ах, что там! - да кто там увлёкся?
Разбор настроений прошёл!
Непролитым ливнем растёкся!
И стол – это всё-таки стол,
А мы-то, веселья жрецы,
Невиданных истин гонцы,
На выдумки больно охочи!
А ну-ка сюда, беглецы! –
(Минутная пауза) – впрочем,
Мы часто к чему-то бормочем
Лишь на руку мыслям охочим,
С концами не сводим концы! –
Прошу!» –
И вино из бокала
Достигнет в итоге накала,
Чтоб рьяною искрой сверкала,
В мерцании еле видна,
За всё расплатившись сполна,
Хотя бы снежинка одна, –
Задумчивых дней пелена
На долгие годы видна –
Недаром к себе привлекала –
Изольда! Не вышло Изольды!
Как в юности песня «Два сольди»!
Как танго на глади паркета!
Одетта! Не вышло Одетты!



* * *

А он заметался, как всадник!
С мечтами ли счёты сводить?
Умел он себя находить –
Вот дом, перед ним палисадник,
Вот вышедшей вишни поклон, –
И кровлями с разных сторон
Мерещилось – Бог его знает,
Куда надвигается рать,
И сколько придется играть,
И где там вода замерзает.

Мотаясь в пылу непрестанном,
И трезвым, и будучи пьяным,
И глядя на группы прохожих,
В потёмках, как в мыслях несхожих,
В позёмках, в порошах, в погожих,
Не съеденных сыростью днях,
Плутал он, как щит волоча
Уверенность в том, что не нужно
Казаться совсем безоружным,
Что кровь у него горяча,
Что страх – это прах на ветрах,
Что доблести нужен избыток,
Попыток успешных напиток,
Что мельничным крыльям не он
Тогда предложил состязанье,
Когда не держало терзанье
Его под угрозой кинжала, –
«Всё это – пчелиные жала, –
Он так рассуждал, – обижало
Меня и не то, что влюблён,
Что влюбчив да вспыльчив до края, –
За что же себя я караю,
За что ограждаю? Не знаю!
О Боже!» – печалился он.

Гаремы турецких султанов
Желали превыше всего
Несметную ношу каштанов
Взвалить на него одного, –
Затворниц тюремные вздохи
Сводили и сводят с ума –
Ему эти ахи и охи
Давались всегда задарма, –
Капризные перья качались
Над милой ресничной дугой,
Запретною дверью случалось
Входить понарошке к другой,
Кричали ночами павлины,
Луна окуналась в провал –
И то, что всегда говорим мы,
Он им без конца повторял,
Твердил, уверял и лелеял –
И, голосу вторя его,
Они становились смелее,
Не помня уже ничего,
Плели соловьиною ночью
Немыслимой неги узор, –
И то, что во сне мы бормочем,
В шатре оставляло зазор, –
И прядью, подвластною ласке,
Огласке шептала: держись! –
Восточной подобной сказке,
Дорожкой ковровою жизнь –

Красавицы! – вас ли забудут?
Не вас доводилось ли знать?
Следы не успеешь запутать –
Умеют они настигать, –
Ну что же поделаешь с ними,
Когда, осужденью в упрёк,
Они настигают, как имя, –
И переступаешь порог, –
Когда утешеньем накинут
На плечи уставшие плащ,
Когда обретенье воспримут
Вершины отринутых чащ, –
Как будто не выпита чаша
И пьёшь её лишь до конца,
И судьбы не сходятся наши –
Но что же сближает сердца? –

А он бормотал, уезжая
Всё дальше и дальше один:
«Не надо грустить, провожая, –
Всё просто – чужой и чужая, –
Всё просто – как хлеб, что едим,
Как воду, что пьем, не сольёшь
В единый сосуд для потомства, –
Поспеет всегда вероломство
Подставить не ножку, так нож,
Успеет, откуда не ждёшь,
Во всём появиться наряде –
Не витязи в полном параде,
А выродки ревности – что ж!
Валиться им в ноги? – одною
Военною спесью смешат!
А спорное не разрешат
Несчастные даже войною! –
И вы побывали со мною,
Красавицы нежные! – вам
Я всем благодарен – и всё же
Скажу, на кого вы похожи, –
Похоже, я слишком упрям,
Валандался с вами невольно –
Так что же? – ведь это не больно
Известно хоть этим камням,
Дорогой приткнувшимся раньше,
Покуда земля-великанша
Взяла их себе на учёт, –
Учтивое время течёт,
Песок осыпается летом, –
Подбитые ветром отпетым
Подолы заброшенных ив –
Их ветхий мотив молчалив –
Подобны устойчивым метам
Иль голосу древности – в этом
Значенье их, – впору кометам
Некстати буравить залив,
Ввалиться некстати однажды –
Мол, мы погибаем от жажды,
Спасите! – и к чёрту снести
Всё то, чему душу не вверю, –
Наверно, не кажется скверу,
Что листья сжимаю в горсти, –
Рвануться вперёд – и готово!
И баста! – ученье не впрок! –
И вводное впутывать слово
В ряды расходившихся строк!
Таможенным ведомствам зорким
Уж то-то работы задаст,
Чтоб им не бродить по пригоркам,
Равнин перевёрнутый пласт!
Река побежит без утечки,
Судьба не допустит осечки,
А взбадривать станет, пока
Сойдутся к тебе облака».



* * *

Ему ли не мчаться упорней,
Не мчаться скорей и верней?
И то, что дорога покорней
Прокормит – ведь дело не в ней!
Ему ли, отчаясь, не скрыться?
Случается это всегда!
И вновь не могла позабыться
Ближайшая к дому звезда.

Мы видели след от подковы,
Мы слышали цокот копыт, –
Казалось бы, что тут такого
И что в его сердце кипит! –
Ближайшие сосны шумели,
Он ехал какой-то иной –
Но что мы тогда разумели,
На отмели стоя речной?

Он ехал в глуши постоянной
И нас на изгнанье обрёк,
Блуждающий в роще туманной
Его не манил огонёк,
Раскрытыми крыльями речи
Его я увлечь не успел –
Он ехал и ехал далече
И странную песенку пел:

«Ах, сколько же света хотела
Ты мне насовсем подарить!
И птица над нами летела,
И некого было корить.

Глаза бы мои не глядели
На то, что случилось с тобой!
Гитарные струны гудели
Над нашей с тобою судьбой.

Уста бы мои не искали –
Да что же пристало искать?
И если приеду – едва ли
Сумеешь меня приласкать.

Дрожат под рукою перила,
Снежинки слетаются с крыш –
Но то, что тогда говорила,
Ты снова сейчас повторишь».




Журнал "Дети Ра" 5 (115), 2014.



Имя времени


Поэзия союза писателей XXI века на карте генеральной


Владимир АЛЕЙНИКОВ



ИМЯ ВРЕМЕНИ
 
ВЕСТЬ ИЗ ПРОЖИТЫХ ЛЕТ

...Весть была — о Тавриде. О Крыме.
Весть — оттуда, из прожитых лет,
Ставших с возрастом впрямь дорогими,
Из которых —  дыханье и свет —
Над судьбой, над словами благими,
Над пространством в серебряном дыме.
Имя времени. Сны ли о Крыме?
Явь ли с правью? — Лишь ветер в ответ.

— Вот оно, вот, начинается.
Начинается — и звучит.
Возвращается — и живет.
Возвращается, исподволь движется.
Ближе, ближе. Уже вплотную.
Обращаясь — небось, ко мне.
Возвышаясь — и расстилаясь.
Разворачиваясь, лучась.
Продолжаясь, — все дальше и дальше.
В глубь цветущую, в гущу сквозную.
Вниз — и ввысь. И опять: вниз — и ввысь.
Растворяясь в мареве. Тая.
Проявляясь — рядом. Вблизи.
Так, что ближе уже нельзя.
Разветвляясь и умножаясь.
Провожая — чтоб встретить вновь.
И встречая — чтоб не расстаться.

Что за диво? Богиня Дева.
Царство света. Страна тепла.
Тавры, скифы, сарматы, готы.
Киммерийцы. Ну кто — еще?
Все здесь жили — и все здесь пели.
Все — оставить свой след успели.
Что за имя, скажи, у моря?
Помнишь — Русским оно звалось?
Все осталось, как есть. Все — живо.
Все привады и все порывы.
Здравствуй, Дева! Твое ли диво?
Ну, теперь-то уж — началось!

Южный берег. Понизу — роскошь.
Всюду — щедрость. С избытком даже.
Где амброзия? Черпай ложкой!
Дрожь проймет на пороге блажи.
Дождь пройдет — и цветы встряхнутся.
Оживут и засвищут птицы.
Все ушедшие встарь — вернутся.
И откроются все границы.

Растений — везде — сплетения.
Теней — вокруг — нарастание.
Средостений — вмиг — возрастание.
Зелени — вдруг — прорастание.
Из почвы — сквозь синеву.
Из синевы — сквозь время.
Во сне ли? Нет, наяву.
Сквозь явь. За семенем семя.

Дикое, вечнозеленое,
Вихрем страстей опаленное,
Грозное, неутоленное
Буйство. Извечное действо.

Геройство — считай, мифическое.
Беспокойство. Свойство — лирическое,
А может быть, и космическое —
Жить, вопреки злодейству.

Торжество зеленого цвета.
Вполне вероятно — блаженство.
Шаг всего лишь — до совершенства.
Почему бы, скажите, и нет?

Волшебство. Цыганщина. Воля.
С песней таборной. То ли доля,
То ли боль. Диезы, бемоли.
Звукоряд. Вопрос и ответ.

Оттенков перетеканье,
Друг в дружку, словно в считалке.
Перекличка тонов, а за ними —
Всех возможных полутонов.

Игра повальная — в жмурки?
Чьи там видны фигурки?
Декорации — для миракля?
Он — доселе — и стар, и нов.

Иглица. Иглы сестрица?
Вязальная тонная спица?
Вздрогнувшая ресница?
По-татарски — сич-аутекен.

Инъекции соков и запахов —
Куда-то во вздутую вену
Расплескавшегося прибоя,
Куда-то в артерию сонную
Разомлевшего побережья,
В пульсирующую, внизу,
И вверху, и от глаз ускользающую,
Смутно-синюю жилку шоссе.

Земляничное дерево. Или —
Вспоминаем — кизил-агач.
Земляничным полянам — лукавый,
По-восточному, томный прищур
От ветвящихся тезок, — и только.
На открытках и снимках — наискось —
Каллиграфически четким,
Школьным, знакомым почерком,
Надпись: Привет из Крыма!

Критский ладанник. Надо же — критский!
Афродите — крымский поклон.
В пояс. Вдруг да возникнет — из пены.
И не критской вовсе, но — крымской.

Черт от ладана встарь — убегал.
Помогла, видать, поговорка.
То-то было монастырей
И церквей — в оны годы — по склонам,
На плато, на скалах, в пещерах,
На высоких мысах над морем,
Наверху, в недоступных местах!
И на тех же местах — еще раньше —
То-то было древних святилищ!

А потом, втихаря, чертовщина
Развелась — и стала напастью.
Знать, была на это причина.
Черт — он дружен с бесовской властью.

От напасти до власти — шаг.
А от власти до вести — миг.
Сколько видано было — благ!
Сколько читано было — книг!
Сколько пройдено было — зол!
Сколько дадено было — сил!
То-то встал на заре — и шел.
Сколько найдено — рудных жил!
Кожей чувствуешь: здесь причал.
Кораблями заполнен порт.
Связью давнею — всех начал.
Кровью жаркой — из всех аорт.
Кто тебя провожал, скажи?
Кто встречал тебя — и когда?
Где вчерашние рубежи?
Где сегодняшняя звезда?
Здесь найдешь ее — сам, потом.
Здесь приют обретешь и кров.
И стоишь ты с открытым ртом.
И не надобно лишних слов.

Как же здесь, посреди красот,
Что встают на пути повсюду,
Не смутиться? И что спасет,
В этом случае? Только чудо.
Не тушуйся! Чудес — не счесть.
И любое — помочь готово.
Но такое меж ними есть,
Что сердечного жаждет зова.
Гумилёва спроси. Он — знал,
Что за этим грядет призывом.
Если шел и кого-то звал —
Будь отважным и стань счастливым.

Разобраться бы — что к чему.
Что с душой? И цело ли тело?
Что замечу? И что пойму?
Изумлению нет предела.

Да к тому же еще — соблазны.
Что ни шаг — сплошные кулисы.
Плющ, растущий лавинообразно.
Вертикалями — кипарисы.

Лавры. Ими округа увенчана.
Мавры с пляжей, ищите женщину!
С танцплощадки — песня: «Рамона!..»
Меж танцующих — Дездемона.
То гитары, то кастаньеты.
Заждалась Ромео — Джульетта.
Все для Золушки — принц ли, фея ли.
Ну а лилия — для Офелии.

Для Феллини — Джульетта Мазина.
Музе, Ангелу — роз корзина.
Крымских роз. Таврических роз.
Гроздья к ним — с виноградных лоз.
Грозы к ним — и обратно к нам:
Видно, знают — по именам.

Флейта. Скрипка. С тропы — гурьба.
И — серебряная труба.
Две гитары. Тромбон. Саксофон.
И — трофейный аккордеон.

Карнавал? Или — просто так?
Звук в пространстве. Времени знак.
Символ веры? Молодость? Юг?
Лавры, лавры. Лавры вокруг.

Брег Таврический.
Благ — не зря.
Круг магический.
Брезг. Заря.

Лавровые деревья.
Лавровые кусты.
В детство ль не впасть? Кочевья.
Пропасти и мосты.

За стеклами очков,
За взмахами ресничными —
Встает сейтум агач,
Дерево масличное.

Надписью лапидарною,
Чтоб число позабыть календарное
И не вспомнить его, хоть плачь, —
Дерево скипидарное —
Тарак, саккис-агач.

И, конечно, жасмин.
Жасмин, из полутьмы, из темноты,
Из всяких закутков, порой — из мрака,
Порой — стеной пахучей, вдоль аллей,
Мерцающий воздушными цветами,
Дымящийся, туманящийся, пряный,
Томительный, волнующий, в слезах,
В дожде, в росе, к себе привороживший —
Да так давно, что, кажется, всегда
Над сердцем были властны эти чары —
И ночь цвела, и прямо с пылу, с жару
Звала к себе прохладная вода.

Можжевельник — ардиш-агач.
Он стоек, живуч, можжевельник.
Иногда он — пустынник, отшельник.
А нередко — и вместе с такими же,
Как и сам он, живучими, стойкими,
Собратьями, зеленеющими
Под синими небесами,
Растет себе на приволье,
По склонам холмов, и в предгорьях,
И ниже растет, и выше, —
Везде, где ему хорошо.
В Чувашии мне говорили,
Что высоко, на вершине
Можжевельника, к небу поближе,
Любят орлы отдыхать.
Но в Крыму я такого не видел.
Возможно, еще увижу.
Люблю можжевельник. Люблю.
Отец мой в былые годы
В своем саду криворожском
Посадил можжевельник — и он
Прижился, в рост устремился,
Окрепнул, — и вот зеленеет
Звенящей под ветром кроной,
И ягоды колокольцами
Позванивают на нем, —
И звон этот слышу я
В своем саду коктебельском,
Где, может быть, тоже однажды
И я посажу можжевельник,
Чтоб он прижился, окрепнул,
Разросся — и, зеленея,
Тихонько звенел под ветром —
И я об отце вспоминал.

Растений многообразие.
Многозвучие их названий.
Все здесь рядом. Ворота — в Азию.
И — в Европу. Не без оснований.
Север с югом. Запад с востоком.
Что ни шаг, то сплошное: где ты?
Смотрит Африка черным оком.
И в Америке песни спеты.

Авраамово дерево. Имя
Говорит само за себя.
Надо же! — Авраам.
Ветхозаветный вздох.
Воздух над ним — как выдох:
Эх! — отряхни, старина,
Древний библейский прах
С грустных ветвей! Не хочет.
Ствол его тверд, упрям.
Надо же! — Авраам.
Но в Крыму это дерево раньше
Называли — аргундее.

Сумах — сума. Что за сума, и чья,
Висела на тебе? Пастушья, может?
И — заманиха. Ну а ты кого к себе
Заманивала? Ну-ка, признавайся!
И — держи-дерево. А ты кого держало?
Другое имя у тебя — кара-текен.
А вот и чашковое дерево. Но вовсе
Нам не до чашек, если мы твое названье
Вдруг узнаем — и отступаем поскорее,
Подальше от тебя, шайтан-текен.

А ежевика, ежевика!
Такие заросли — и вдоль оград,
И где-то там, за огородами, в лесу,
Сцепленья лоз, — и ягоды темнеют —
И так идет им их названье — бурульчен! —
Вот бурульчен — и все тут, не бирюльки, —
Срываешь, пробуешь — поспела ежевика!

Шиповник. Что за имя! — ит-бурун.
И тут же, второю, другое — кирниче.
Шурум-бурум, сорвавшийся со струн.
С отметиной кровавой на плече.
Дворец колючий. Зарослей орда.
Багряные походные шатры.
В котлах кипящих вязкая бурда.
Кочевий не погасшие костры.

А травы! Каперсы — длиннющими плетьми —
Привычно укрепившись, распластавшись, —
Все под уклон да под уклон, — чтоб озадачить
Нежданным именем своим: шайтан-арбус!
И — молочай. Ни молока, ни чаю.
Но вот растет себе под солнышком, как есть.
А тут еще и невидаль! Представьте,
Бывают — бешеные огурцы.
Они — стреляют, и довольно громко.
Наступишь на него — и вдруг: бабах!
Людей пугают. С непривычки можно
И растеряться, хоть потом соображаешь:
Да это же растение такое!
Всего-то навсего. А все-таки — стреляют
Огурчики. Совсем с ума сошли!

Каскады дрока всюду. Он — испанский.
Но — крымским стал. Освоился. Привык.
Табак. Он тоже — крымский. С ним все ясно.
И виноград. Ну, с ним — ясней всего.

Все естество и таинство сплошное.
Земное племя. С песней — и трудом.
Все волшебство и празднество живое.
Прибрежный рай. В аду бесчасья — дом.



*   *   *

И вставало солнце с востока,
Прогревая все бухты, все скалы,
И растения, и всех нас, —
А потом, во второй половине
Дня, оно, тепла не теряя,
Заходило за жгуче-высокие,
Золотистые, в дреме, вершины
Уходящих на юг и на север,
На восток и на запад хребтов,
И прохладные, мягкие тени
Обволакивали весь берег, —
А потом, вечерами прозрачными,
В тихом, ясном, высоком небе,
Озаряя окрестности в августе,
Поднималась над морем луна.

И не просто идиллию видел я
В том, что нас окружало, но — сплав
Самых разных страстей и желаний,
И событий, которым еще
Предстоит где-то в будущем — сбыться,
И вглядеться не вправе мы в них,
Потому что живем — настоящим,
И горит наш прибрежный костер.

Коктебельские бухты — привада,
Для тогдашних, восторженных, нас,
Чародейство природы, мистерий
Назреванье, наитий оплот,
Утешенье — на долгие годы,
Приобщенье души к естеству,
Наших чаяний в мире начало,
Правь, с которой в родстве до сих пор.



___

Где мы были и что мы пели?
Нам, собравшимся в Коктебеле,
Там, на воле, где мы сумели
Суть покоя открыть в тиши,
Хорошо бы собраться снова
Там же, — благо, живое слово,
Как и прежде, для сердца ново
И спасительно для души.

Кто-то жив, а кого уж нету —
Набродившись по белу свету,
Все равно мы придем сюда
Отовсюду в юдоли нашей,
Круговою подъемля чашей
Мир, дарованный навсегда.



*   *   *

Тому, что сбудется — извечный дух и свет.
На том стою. Пред новой гранью. Слов и лет.
Земля ведическая. Жреческая вервь.
Порода певческая. Ивовая ветвь.



____

Потом, в пути, как сквозь магический кристалл,
Сквозь время двигаясь куда-то к новой грани
И кровность осени предчувствуя заране,
Сплетенья связей я в пространстве различал.

Московской осенью увидел я воочью
Свой путь сквозь век — и не до сна мне было ночью.
Московской ночью вновь к себе меня звала,
В окно влетев ко мне, из прошлого пчела.
Вновь этой осенью себя я ощутил —
В который раз уже! — своим — в кругу светил.

В Москве сентябрь не просто был для нас
Началом осени, но мира постиженьем,
Сближеньем радостным и лета продолженьем,
Круженьем лиственным, пространством без прикрас.
Тогда встречались мы и с тем, что всякий раз
Казалось близким нам, но было слишком дальним,
Чтоб разрушать своим присутствием печальным
Все то, что строилось, — еще не пробил час
Для всех вторжений вражеских — извне.
И день вставал — и радостен был мне.

В Москве сентябрь не просто был для нас
Началом осени, но — краткою свободой,
Порыву давнему неистовою одой,
Чей свет сквозь непогодь доселе не угас.



СЕВАСТОПОЛЬ И ХЕРСОНЕС

Город морской. Бухты.
Военные корабли.
По-гречески — город Славы.

Мы бродили по улицам, праздничным,
Нам казалось, прибрежным, гриновским,
Зурбаганским, пахнущим плещущимся
Где-то рядом, поблизости, морем,

Вдоль цветов, на балконах, на клумбах,
И в руках загорелых женских,
И в садах, и в парках, и в скверах,
Всюду, где бы тогда мы ни шли,

Вдоль деревьев, повсюду растущих
И шумящих резною листвою,
Тополей, воздушных акаций
И каштанов, под ветром свежим,

Вдоль прерывистой и непрерывной,
Синкопической, как и мелодии
Из окошек раскрытых, зелени,
Всех тонов и оттенков любых,

От легкой, чуть желтоватой,
Прозрачной, до изумрудной,
Густой, с отливом лиловым,
С налетом сквозных теней,

Вдоль светлых домов, построенных
Из инкерманского камня,
Со стенами, солнцем нагретыми,
Нарядных, стройных домов.



*

Берег, изрезанный длинными,
Глубоководными бухтами,
Притягивал нас к себе
Отовсюду, он звал к себе —
И на зов этот невозможно
Не откликнуться было нам, —
Он, единственный в мире, светлый,
Благородный, сухой, подтянутый
По-военному, говорил
На морском языке — пространства
И звучащего второй ему
Неизменно молодцеватого
И давно уж седого времени,
Говорил о том, что возможно
В единении двух стихий —
И морской, и воздушной, — чудо —
На земле каменистой — славы,
Чудо чести и чудо гордости,
Чудо радости и добра.



*

А над морем кричали чайки
И летали под синим небом.
И повсюду ходили люди,
Загорелые и красивые.
И листва шумела под ветром,
Прилетающим в город с моря.
И звучала из окон — музыка.
И светло здесь было — всегда.



*

А потом оказались мы
В Херсонесе, античном городе,
И бродили там по раскопкам
Среди стен городских, и башен,
И ворот, и руин античного —
Вот бы ожил он вдруг — театра,
И вздымались к небу колонны —
Беломраморные, конечно,
И порой прислонялся я к ним,
Да вот так и стоял, задумавшись,
Ощущая хребтом своим теплое,
Благодатное прикосновение
Всей распахнутой взгляду, выжившей,
Просветляющей старины.

Мы купались там — и вода
Тоже теплой была, прозрачной,
И соленой, сине-зеленой,
И мерцала под солнцем, плавилась,
И струилась, и легкими бликами
Рассыпалась, и вновь собиралась —
Не вдали, так хотя бы в горсти.
Мы снимались там вместе — на память.
И потом, через несколько лет,
Криворожской ненастной осенью,
В отчем доме, всегда спасительном,
В одиночестве затянувшемся,
Весь, как есть, в нахлынувшем творчестве,
Эти снимки я вспоминал.



*

Как ни радостно, как ни грустно,
Как ни горестно — так все и было.
Как ни больно, как ни привычно
Вспоминать мне — так все и есть.



ПАРИЖ В ДЕКАБРЕ
 
I

И то ведь сказать — Париж!
Лютеция. Стольный град.
Кораблик, над Сеной плывущий.
Готической розы шипы.
Виньетки и витражи.
Но прежде всего — стены.
От башни до башни звук
Доходит без всяких мук,
За светом пристроясь, вдруг
Срываясь, и — с уст? из рук? —
В лиловый врываясь круг,
Скрываясь внутри, но вот
Растерянно возвращаясь
И радуясь возвращенью
По-птичьи, — а там и сон
Придет из былых времен
И молча уйдет, чтоб нам
Вздыхать по нему, печалясь
О чем-то, что нам дано,
Как взгляд из глуши в окно, —
И все же привычней здесь
Молчать, воскрешая — образ,
Из множества ощущений
Видение создавая,
И все-таки лучше — так,
Всегда для души спокойней —
Быть в яви своей таким,
Как есть, собою самим,
Чем в мареве растворяться,
Достойней намного — жить
По прави, как предки наши,
Чем, с навью играя в прятки,
Терять естество свое, —
О нет, не для нас все это! —
Пусть все же Париж хорош —
И был я в мираж сей вхож.



II

Но вернемся в Париж. Пора уж.
Я еще расскажу о Париже.
Я еще расскажу о Париже.
Я скажу о нем слово свое.
В этой книге, в других ли книгах, —
Он возникнет, живой и древний,
Влажный трепетный, нежный, гневный,
Ежедневный, вечный, чужой,
Чуть хмельной, но все больше — трезвый
И практичный, и деловитый,
Предрождественский, предрассветный,
Предзакатный, чудной, ночной,
На разломе веков, на стыке,
Двух эпох, двух тысячелетий,
Дух бунтарский, гнездо свободы,
Притягательный, шарм, шарман,
Се ля ви и шерше ля фам,
Шансонье, фантом, балаган,
Цирковой, роковой, жестокий,
Блесткий, верткий, крутой, широкий,
Круговой, словно горсть — вразброс,
Плеск воды и холма откос,
Птичий щебет, оград узор,
Зазеркалье, мираж, надзор,
Озаренье, сезон в аду,
Снег сквозь солнце, лоза в саду,
В декабре-то — ну впрямь весна,
Звук и призвук, отзвук, стена,
Замок, призрак, тополь, каштан,
Фортепьянный раскат, обман,
Крик в тумане, призыв, завет,
Оклик робкий, нежданный свет,
Путь сквозь время, блаженный зов,
Образ, кров, пробужденье слов...



III

...Фаска. Лезвие. Кромка. Грань.
Синеватый, жемчужный, лиловый, —
Сон ли, город ли, старый и новый? —
Взгляд с прищуром в такую рань,
Что звезда еще дышит рядом, —
И восходит заря над садом, —
И над морем протяжный свет,
Словно весть из минувших лет,
Доносясь, разливаясь шире,
Станет песнью благою в мире
Обо всем, чем душа жива.
Край столетия. Птица Сва.



ГДЕ ВСЯ ОДЕССА
 
I

Сюда, где вся Одесса на виду
Иль на людях — пока еще не знаю —
Негаданнее, стало быть, приду —
А ныне говорю, припоминая,

Чтоб выплеснулись всласть, как никогда,
Листвою воспаленною увиты,
Трамваев беспокойная езда
И обнятые полуднями плиты.

И прелести немеркнущий намек
Оттуда, где Левант изнемогает,
Разнежился и словно занемог,
Но исподволь томит и помогает.

И воздух, укрупняющий черты,
В завидной невесомости сохранен,
И некогда расспрашивать цветы —
Их перечень заведомо пространен.

Так мягко надвигаются дожди,
Что поступью красавицы осенней
Биение, возникшее в груди,
Мелодии верней и совершенней.

Столь много зародилось не вчера
Попыток отрешенья и порыва,
Что моря безмятежная игра
Очерчена изгибами залива.

Хождения по мукам не видать —
Найди его, приметы разглашая, —
Ведь будущему проще помогать,
Хождение по крышам разрешая.

И что тебе раздумия судьба,
Когда не донимают из туманов
Акаций средьсентябрьская резьба
И целая колония платанов.

И что за безнаказанный каприз
Помог неописуемо нарушить
Лепнины сплин, осыпавшийся вниз,
И помыслы досужие на суше?

Теперь я вопрошаю у тебя,
Раскаянья раба и упованья, —
Куда ты подевала, разлюбя,
Авзонии одно воспоминанье?

Не слышала ль, кого я навестил,
Где подняли наполненные чаши —
И кто меня и принял, и простил?
Ужо тебе, кормилица-мамаша!

Постигну ли когда-нибудь с утра
Торжественнее благовеста ветры
И это воплощение добра
Под флагами Гермеса и Деметры?

Так трогательно вышептаны ртом
Ограды, как привет из океанов,
Фронтон, балкон — и скошенный притом,
И странная традиция Фонтанов!

Но что же безвозвратное внесу
Из молодости, горькой и чудесной,
Сюда, где вся Одесса на весу,
Как чайка одинокая над песней?



II

Где трамвай, отзвенев, промелькнет
Переимчивым вестником зноя,
Подивившись летам напролет,
Повстречаюсь я с вашей четою.

И тогда-то воскреснет пора,
Где, слова сопоставив с листвою,
На знакомом пространстве двора
Наболевшую радость не скрою.

Что сказать вам? — я вновь не один —
Здесь и город, и степь невредимы,
И не в них ли значенье картин,
Что с природой давно воедино?

Где меж южных ветров рождены
Для служения правде, к тому же,
Ястребиное око жены
И печаль несравнимая мужа.

Что за взлет колыбели степной
Умещается в комнатах этих,
Где и море почти за стеной,
И часы проведешь, не заметив?

И откуда в них столько тепла,
Ненавязчивой сути без масок?
Украина затем и мила,
Что сама — объяснение красок.

И поэтому нам по пути,
Хоть скитанья в былом разлучали, —
Только вырос я рядом почти,
Те же звезды увидел вначале.

Потому и живем не во мгле,
Чье обличье изведали сами,
Ради песен на этой земле
Перед встречей с ее небесами.



III

Быть может, в осени степной,
Широкой осени приморской,
Есть дух людской и толк иной,
Где пепел битв насыпан горсткой.

Как шорох лет, шероховат
Летучей мыши взмах бесшумный —
И разве в этом виноват
Навет фантазии бездумной?

Где каждый промах был как нож,
Кого ты ждешь? чего желаешь?
Не потому ль туда ты вхож,
Откуда выхода не знаешь?

Пусть азиатские черты
Присущи людям и растеньям —
Но к ним присматривался ты,
Подвержен частым огорченьям.

И вспомним, если помолчим,
И укротим не потому ли
Перенасыщенность причин,
Кошмары полночи в июле.

Но что же чудится подчас
В бесплотной ткани сновиденья,
Куда подруга пробралась
Почти оправданною тенью?

Затем ли, чтобы возвратить
И горя глубь, и моря охрипь,
Иль с тем, чтоб напрочь запретить
Ненастье скрыть и степи охрить?

Утехи в будущем щадя,
Мелькнешь, как луч в оконной раме,
Где пьют обещанность дождя
Сады Одессы над буграми.



КИЕВСКИЕ КВАРТИРЫ

Киевские квартиры!
как ни темно подчас
точно за честь мундира
я постою за вас

ах промахнулось лето —
вот и хожу в пальто —
месяц приткнулся где-то
как савойяр Ватто

что ж! на житье не сетуй —
что тосковать из мглы?
где ни броди по свету
всюду снега белы

ты-то ужо послушай
хватит тебе роптать —
ну-ка рожок пастуший
выберу я опять

уговоримся с риском?
все это брат не то —
на берегу неблизком
небо не обжито

сахаром белым колот
крыш набежавших вид
замерший где-то холод
рядом со мной стоит

все бы ему стараться
рыскать в развязках драм —
как ни грешно скрываться
это на пользу нам

как ни запретна тема
слишком цела слеза —
и замолкаем все мы
как ни закрыть глаза

даже платить по счету
надо уйдя в бега
чтобы очистить что-то
может быть и снега

образ еще не создан —
так протяни потом
незаходящим звездам
ковшик воды со льдом

перемениться в лике
не мудрено сейчас —
к Самофракийской Нике
тянет теченье нас

к пологу и порогу —
негу не преступай —
к звездному каталогу
путь позабыл Китай

помнишь и ты конечно
где заскользит стезя —
и существует нечто
что позабыть нельзя

что же! увижу реже
даже гляжу смирясь —
вешнего снега вежа
падает накренясь

и добываем брашно
во поле чистом лет
и никому не страшно
и огражденья нет

все для меня едино
в этом кругу даров —
может придет година
лучшему из миров?

и отогреет руки
зимнее забытье —
паволокой разлуки
проволоку ее

вздрагивай раменами
не прозябай сквозь ум
новыми временами
принятый наобум

разве не столь забвенны
свечи высоких цен
где предлагают вено
за воздвиженье стен?

и вожделеет ржаво
к желтым запястьям уз
скипетра и державы
дружественный союз

где разглядишь злодейство?
чем укоришь? — стерпи
свойства эпикурейства
марево ли в степи

розно грозя воздремлют
ввергнуты в глубь основ
те кто еще приемлют
единогласье снов

звон колокольный боли
так и плывет к словам —
коли светло на воле
зван добровольно к вам

что за хвалу вам числа
скоро воздам в делах?
не растеряли смысла
зодии в зеркалах

если порыв живые
токи возьмет из льгот
розами Пиерии
будет украшен год

выйди же Киферея —
кто тебе здесь не рад! —
не укоряют рея
взорами Бореад

подлинного напева
не ублажают стон
пламенниками слева
чисельниками в тон

истина днесь искома —
мир тебе спящий град!
драмы надрывной дрема
пройдена наугад

и удивляя повесть
тает во тьме окон
Негретос Гипнос — то есть
непробудимый сон

и не ищи за шторой
там где стекло дрожит
бисерницу в которой
что-то давно лежит

вышедшая небога
встретится на ветрах
Аппиева дорога
или Чумацкий шлях

так не забудь напомнить
ты Мнемозина мне
то что пора восполнить
и возвратить вдвойне.



ФЕОДОСИЯ

Богом дарованный город!
Где ты открылась? кому? —
Там, где захлестывал холод,
Еле вглядишься во тьму.

Там из узоров оконных
Еле видны вдалеке
Пастбища запахов сонных
Или следы на песке.

Там различаю невольно
И постигаю вполне,
Как широко и привольно
Ты прикоснулась к волне.

Что старина? — словно локоть —
Ну-ка опять дотянись, —
Только минувшее трогать
Мы наклоняемся вниз.

Там, в этой шахте догадок
И наслоеньях пластов,
Голос минувшего сладок
И отозваться готов.

Это смятенное эхо —
Словно разбуженный сад,
Где что ни шаг, то утеха,
Слога дремотного лад.

Если же голову вскинуть —
Может гордиться душа,
Что заповедные вина
Пили и мы из Ковша.

Льется ли звездный напиток
Прямо в сухие уста —
Соль застывает попыток,
Затвердевает, чиста.

Что ж! — запрокидывай лица
С болью чела от венца —
Мне ль пред тобой повиниться?
Ты — половина кольца.

Где же частица другая?
Созданы мы для зари —
Только, небес достигая,
В сердце чужих не бери.

Кто же кольцо воедино
Соединит навсегда?
Это — уже поединок,
Это еще не беда.

Так принесите же, Музы,
Хоть песнопенья мои
К берегу прежних иллюзий,
К мысу святого Ильи.



ЭТО — ЯЛТА

Свалка галечного гвалта —
Ну конечно, это Ялта!
Боже! Все же чудеса —
В оборотах колеса.

Ты меня усыновила —
Погоди, не семени,
Не совсем остановила —
Сине море, осени!

Не синеющий экзамен
Нынче выдержать пора,
А стареющий гекзаметр
Приурочить, как вчера.

Чаровницу примечая,
Что ты чувствуешь плечом,
Что ты чествуешь, прощая?
Не отказывай ни в чем.

Ни за что ведь не услышишь,
Что таится наизусть,
Разобщения превыше,
Шевеленьем темным уст.

Так-то бродим под навесом,
Озоруя фонарем,
Не с пиковым интересом,
А с толковым словарем.

Наершилась ноша наша,
Учинили ералаш,
Ничего не приукрашу,
Не захочешь — не отдашь.

То-то оторопь грешила,
Но теперь не торопи —
Из мерила в три аршина
Пироги себе лепи.

Чуть посвистывая вдосталь,
Я, наверно, расплескал
Приготовленные тосты
И отравленный бокал.

На прославленные склоны,
На невидимую суть
Дуновение муссона
Снизойдет когда-нибудь.

Не томи мне, море, душу,
Причитания храня, —
Никогда я не нарушу
Процветание огня.

Не грусти со мною вместе
В отдалении своем,
В мире мести да известий
Охраняя окоем.

Ведь не нами помыкают,
Да и я не виноват,
И никто не упрекает,
Что лохмат, чудаковат.

Корабли, ограды, гроты,
Лозы, льготы, поворот — —
И не я дарю щедроты,
А совсем наоборот.



Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.




Журнал "Зинзивер" 4 (60), 2014.



Что возникнет впереди


Перекличка поэтов


Владимир АЛЕЙНИКОВ
Поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.



ЧТО ВОЗНИКНЕТ ВПЕРЕДИ
 
В ПЕТЕРБУРГЕ ПРИ ЛУНЕ

В Петербурге при луне
едет всадник на коне
едет всадник заболев
отдаляясь от дерев

львиный рык и рьяный зрак
заполняют Зодиак —
едет всадник над рекою
прямо в гости к непокою

с непогодой в ноябре
дружен образ в серебре
и дарованное право
как отринутая слава

сны у всадника с собою
как явление прибоя —
будто зелень на меди
что возникнет впереди

позади в слезах былое
словно факел со смолою
и не терпится смотреть
где придется постареть

не в Неве ли ртутный ком?
ходят воды кадыком
ненадежные границы
призывая примириться

что же странников не видно?
это всаднику обидно —
кто же спутнику в ночи
кажет лунные ключи?

за небесными замками
высоко под облаками
коли выбрался теперь
есть незапертая дверь

сто тритонов и наяд
что-то темное таят
с той пучиною в ладах
что почиет в городах

целый день сжимая губы
музыканты дуют в трубы
чтоб Астарта и Харон
возвратились с похорон

где-то празднуют рожденье
изживая наважденье
и неслыханная блажь
понемногу входит в раж

кто-то выйдет побродить
чтоб людей предупредить
о последствиях погони
не гадая по ладони

восклицание дворца
не стирается с лица —
неподвижно и прекрасно
все оно огнеопасно

в убежденьях бесполезных
на путях земных и звездных
расступились перед ним
все кого мы сохраним

драгоценная плеяда
словно в центре звездопада
но удержат от беды
три негаснущих звезды

и мучения начало
приобщение венчало
к запредельной стороне
в Петербурге при луне.



*   *   *

Поскольку день ясный, солнечный,
И солнце светло и прямо
Стоит над Святой горой
И смотрит ко мне в окно —
И, естественно, света сейчас
Более чем достаточно, —
Я зажигаю — все-таки
Мысленно зажигаю, —
Знаю, что делаю, знаю, —
Свечи свои, наши свечи —
Пусть горят они ярко, так ярко.
Чтобы сразу же, навсегда,
Озарилось мое былое,
Озарилось — и появилось,
Все, как есть, появилось — полностью,
Ничего вдалеке не утаивая,
Ничего от меня не скрывая,
Потому что не скроешь того,
Что в душе столь давно все живет и живет,
Не запрячешь куда-нибудь впрок,
С глаз подальше и чтоб не мешало пока, —
Нет, оно обнаружится и возвратится ко мне,
Зазвучит, расцветет, лепестки настроений раскроет,
Стебельки состояний протянет к источнику света,
Чтобы вновь подниматься на этой земле по возможности в рост,
Чтобы корни поглубже ушли в заповедную почву,
Чтобы зерна созрели, упали в родимую почву —
И снова с весною взошли,
Чтобы слово пришло ненароком и сердце согрело,
Задышало свободно, расправило крылья свои,
Поднялось в небеса птицей Сва, птицей Сирином стало,
Гамаюном запело и Фениксом в пламя вошло,
Возрождаясь в огне, воскресая, — огниво, кресало,
Жар костра вдохновенного, лампа, лучина, свеча —
Все горит, все пылает, все ночь освещает земную,
Чтобы речь пробуждалась и в даль за собою вела,
Чтобы в этой дали зарождалось, как прежде, сиянье,
Чтобы здесь, в настоящем, оно поддержало меня,
Чтоб в грядущем оно продолжалось, — отсюда и свечи,
Свечи, внутренним зреньем давно различимые, в них —
Дух эпохи, что слишком легко не уходит, —
И, похоже, что так и останется в нас,
Никуда не уйдет, потому что куда уходить ей? —
И к кому ей податься? и кто ее примет сейчас? —
Нет, не хочет искать она где-то иного родства,
Пониманья она не желает искать у других, —
Здесь ее понимают, и здесь она с нами сроднилась, —
Оставайся же, милая! — будь, вся, как есть, у меня,
И не просто в гостях — будь как дома и чувствуй свободно
В этом доме себя, будь своей, будь самою собой,
Как была и всегда ты, — мы чаю с тобою заварим,
Посидим, побеседуем, — время вдвоем коротать
Не впервой нам, ты знаешь, — ты музыку вспомнишь былую,
Свет былой, дух былой, — и сольешь их в звучанье одно
С тем, что помню и я, с тем, что нынче пишу я запоем,
С тем, что слишком люблю, чтоб не выразить в слове его.



*   *   *

Так все близко — и так далеко!
Дом, в который меня тянуло —
Отовсюду, где б ни был я.
Сад, в котором любил стоять я,
Меж деревьев, среди цветов.
Дни, в которых я жил. И ночи.
Вечера мои. По утрам —
Щебет птиц за окном. И — листья.
Свежий шелест их, переплеск.
Так все дорого, драгоценно.
Так все близко — и далеко.

Почему — далеко? Приехать.
Притулиться. К тому, что — было?
Или, может, к тому, что ныне,
Там, на родине милой, есть?
Там — разруха, как паутина,
Разрослась, ничего из виду
Норовя, безнадежно злая,
Расстаравшись, не упустить.
Что случилось? То и случилось,
Что разорваны связи нынче.
Что стряслось? Почему так вышло?
Потому что пришел разлад.
Еле живы, стоят деревья —
И редеют ряды их всюду.
Еле живы и люди наши.
Выживают, а не живут.
И тоскует в саду синица,
И не тенькает — причитает.
Ну а горлица — та рыдает,
В голос плачет, — ну как вдова.
Что за плач — от земли до неба —
Поднимается в одночасье?
Междувременье. Как бы время.
Запустение. И бесчасье.
Рай вчерашний. Твоя ли боль?
Звук отверженный. О, юдоль!
Май давнишний! Твоя ли грусть?
Весть о празднестве — наизусть?
Наши чаянья — при свече.
Лист заржавленный — на плече.
Наше мужество — при звезде.
Здесь, в краю моем, — и везде.
Жди грядущего — и терпи?
Ветер, ветер — в моей степи.



*   *   *

Был я молод, и вот — отныне —
Ощутил я возраст полыни.
Вновь надежда — легка на помине —
Остается вместе со мной —
Коротать мои дни и годы
Здесь, где неба прекрасны своды,
В сердцевине живой природы,
Вдалеке от молвы сквозной.

Вновь меня окрыляет вера —
Отступают пред ней химеры,
Расширяются Духа сферы,
Дом и Путь дарованы мне.
Ясный Свет и любовь — со мною.
Все, что чуждо, — там, за стеною.
Вновь спасает меня — родное.
И — Святая гора в окне.

Вы со мною, письма в пространство.
Беспокойство — и постоянство.
Время — лечит. Имя — живет.
Море — плещет. Пламя — светлеет.
Семя — зреет. Речь — уцелеет.
Явь — прозреет. Правь — призовет.



*   *   *

От корня идите, граждане
Любезные, лишь от корня.
Спрашивайте. Отвечаю.
Отвечайте. Сызнова спрашиваю.
Отвечаю — всем тем, что есть
У меня, у вас, и у всех.
Всем, что есть. Что было. Что будет.
Всем. Что есть. У меня. Всегда.
Где бы ни был я. Что бы ни делал.
Как бы чем-нибудь я ни мучился.
Как бы, выжив и встав, ни радовался.
Что бы там, на воле, ни пел.
С кем бы там, на пути, ни общался.
И когда бы в глуши ни жил.
В корень смотрите. Помните.
В корень. Идите от корня.

И ночь. И день. И весна.
И утро. И вечер. И осень.
И зима. И свеча. И лампа.
И лето. И вздох. И взгляд.

Созвездья седые. Струны.
Глухие, в пустыне, луны.
Лихие, в тиши, кануны.
Каноны. Вперед. Назад.

Прорывы в пространство. Знаки.
В степи, за холмами, злаки.
Не дремлющие собаки.
Сады. Пруды. Сторожа.

Сквозь время. Сквозь темень. Звуки.
Мгновенья. Забвенье. Муки.
Прозренье. Синица в руки.
Журавль. Острие ножа.

И ржавь. И наждачный блеск.
И скорость, вместо корысти.
Приязнь, вопреки боязни.
Признанье, после болезни.
Призванье. Переживанье.
Желанье. Имен склоненье.
Всех звеньев цепи спряженье.
Роенье. Соединенье.
Струенье. Сквозь расстоянье.
Горенье. Сквозь расставанье.
До встречи. Вблизи. Вдали.
До неба. И до земли.
Сквозь ветер. Сквозь век. Сквозь речь.
Куда бы еще увлечь.
Туда, где словам просторней.
Сквозь корни. В корень. От корня.




Журнал "Дети Ра" 12 (122), 2014.



Вопросы зеркалу


Поэзия Союза писателей XXI века на карте генеральной


Владимир АЛЕЙНИКОВ



ВОПРОСЫ ЗЕРКАЛУ
 
I

И печали уже не унять,
Если дождь погостить соберется,
Если зеркала ртутная гладь
Над глазами людскими смеется.

Кто же там, на крутом вираже,
Отраженья туманные прячет?
Очертанья набрякли уже —
Что же все это все-таки значит?

Кто же здесь, на глухом берегу,
В наговорах пустых признается,
Спотыкаясь на каждом шагу?
Что же делать ему остается!

Кто же всюду, где можно дышать,
Догонять наши тени не смеет —
И готов уже что-то решать, —
Да, смешавшись, смешит и немеет?

Что же где-нибудь в ясной дали
Отразит наваждение снова —
И, прозрев от небес до земли,
Возвышать не спешит остального?

Присмотрись — там вниманья игла,
Хоботок церемонный пчелиный,
Раскаленный порой добела
Закуток над хребтом и долиной,

Локоток оттопыренный зла,
Коготок заготовленный птичий, —
И подсказка таким не мила,
Потому что не счесть их обличий.

Наготове ли стаи семян?
Холодов запотели глубины —
И оптический дерзок обман,
Покровитель слепой сердцевины.



II

Вот сейчас на песок бы упасть,
Побежать беззаботно к прибою,
Да пространством насытиться всласть! —
Ничего не поделать с собою.

Земляничный щекочущий ус
Да смородинный лист жестковатый
Тоже рвутся на волю из уз,
Даже запах тая виноватый.

И вдали, как морская волна,
Нарастает предвестие гула,
Словно все, что познал бы сполна,
На мгновенье ко мне заглянуло.

Словно ветер сюда прихромал
Вместе с песней, в рубцах, но живою, —
И томленья расплеснутый вал
Сразу всех окатил с головою.

Так и плещет все то, что знавал,
В ненасытную торбу сомненья,
Чтобы связи скорей обрывал,
Чтоб на ощупь распутывал звенья,

Чтоб завязывал с тем, что прошло,
Чтоб узлы развязал, как придется,
Потому что, считай, повезло —
И распад без меня обойдется.

И сочатся сквозь дыры тоски,
И ложатся в корявые щели
Непокорного нрава куски,
О котором и знать не хотели.

И текут сквозь холстину мешка
Беспокойного времени клочья, —
Может, ноша такая тяжка?
Что же делать в отчаянье, ночью?



III

Как же быть мне? Да так вот и быть —
С этой жизнью дружить непреклонной —
И, сощурясь, опять проходить
По садовой дорожке наклонной.

Все, что встарь за собою вело,
Покатилось, помедлив, по саду, —
И сознаться в грехах тяжело,
Но раскаяться каждому надо.

Где же зеркало мне отыскать,
Чтобы лето в него заглянуло,
Чтобы влагу по рекам плескать
Чтобы шел по степям до Ингула?

Ну а зрению что посулить?
Взгляд не станет наивней иль строже,
Потому что внимания нить
С каждым днем для меня все дороже.

Если зрение Богом дано,
Уничтожить его невозможно —
Потому и с судьбой заодно
Все, что в нем накопилось тревожно.

Если зрение всюду с тобой,
Ублажать его незачем вовсе —
Впечатленья приемля гурьбой,
К непредвиденной схватке готовься.

Опасенья совсем не нужны,
Да и страха, пожалуй, не стало —
Видишь, словом твоим зажжены
Мирозданья круги и кристаллы?

И эпохи лицо различишь,
Стоит в зеркало только вглядеться, —
Потому-то уже не молчишь —
Никуда от юдоли не деться.



ЧЕТЫРЕ ВЗГЛЯДА
 
I

Оглянись — холодком своевольным
Вечеров, где недавно бродил,
Отрешеньем твоим добровольным,
Где азы постиженья твердил,

Этим сном, этим привкусом детства,
Где листву разбирал по складам,
Навевается тайны наследство —
И его никому не отдам.

Все, что в руки чужим не дается,
Не случайно ты обнял и скрыл, —
Только верить в него остается
Соплеменнице плещущих крыл.

Этим жестом, известным заране,
Всеми стаями птиц на ветрах,
Этих звезд печенежьих мирами,
Жарким хрустом в печах и кострах,

Все, что выбрал, в любви признается,
Нависает, кружась, над крыльцом —
И в пространство хваленое рвется
Этих лоз пропыленных венцом.



II

Никогда этих роз не касалась
Та, кому ни за что не уснуть
В час, когда невозможным казалось
Все, что может уста разомкнуть.

Этих смутных зеркал отраженья,
Потаенных восторгов пути
Не замкнут векового движенья
И невидимы в недрах почти.

До ветвей над собой сребротканных,
До вершин сребролистых тянись,
В переходах познанья туманных
К заповедным слоям прикоснись.

В перепадах сознанья привычных
Ты согласьем небес заручись,
Возвышению сфер безграничных
В тесноте жития научись.

Красоте бытия и отваге
С каждым шагом во мгле забытья
Поклонись — и увидишь во влаге
Прорастающий корень чутья.



III

Золотистая, редкая слава
Да ребристых дорог вензеля —
Расшумятся орехи направо,
А налево вздохнут тополя.

Для того и приемлю я это
Сочетанье речей и кровей,
Что предчувствую света заветы,
Для того и поет соловей.

Сокровенным, родным, лебединым
Присягну, первородством земным,
Торжеством Божества триединым,
Что не мыслил пространства иным.

Этим ворохом пряным жасминным,
Этим хриплым дыханьем грудным,
Этим эхом, ни в чем не повинным,
Всем, что сызнова встало за ним,

Всем спасеньем своим и защитой,
Всем раскатом холмов и полей
Я обязан лишь воле, открытой
Тем, чья доля всех прочих полней.



IV

Отзовись — этих рос небывалость,
Этих трав изумрудная плоть
Отметают хандру и усталость,
Могут цепкой ордой исколоть.

Этих троп шевелящийся узел,
Этих рек серебрящийся путь,
Чтобы кто-то, блуждая, не струсил,
Оголяют искомую суть.

Для того и наития нити
Позволяют во тьму заглянуть,
Избавляют от спеси и прыти,
Чтобы дальше и тверже шагнуть.

Пусть чего-то, что глубже и выше,
Не сумеешь вовек одолеть —
Вот и смотришь куда-то за крыши,
Чтобы впредь ни о чем не жалеть.

Вот и жаждешь чего-то упрямо —
И меж тем начинаешь смелеть,
Чтобы сводам желанного храма
На скрещенье эпох уцелеть.



НАШИХ АНГЕЛОВ СВЕТ ЗОЛОТОЙ
 
I

Вспоминаю о вас,
Драгоценные южные степи,
Где признанье в ненайденном склепе
Засыпает совсем не на час, —
Но проснемся и мы,
Хризолита оплот с аметистом,
В этом мире пречистом,
Посредине пустынной зимы —
И заметим тогда,
Как вода замерзает,
Как из рук наших вдруг ускользает
Золотистым щегленком звезда, —
И зажжем, разобидясь, огонь
Посредине страданий,
В этой гуще таких оправданий,
Что грядущее имя не тронь.



II

Есть высокий девиз —
То степей обмирание к морю,
К этой грани предела и горя,
Где страстей вековечен каприз,
Где сплелись
В самом гуле нагорий
Дорогие напевы подспорий,
Словно за руки братья взялись, —
Есть тропа среди скал —
Острия со щербиной насечка,
Где затеряно грусти колечко,
Где сосну ты так долго искал! —
Вот подобье — виденье — обрыв
Удивленья — и смеха — и взмаха,
Где, не ведая днешнего страха,
На земле я давно справедлив.



III

Рассыпаем песок — —
Одиссей удаляется снова,
Рвется жилы воловьей основа,
Разбивается всклянь голосок
Перепуганной птицы вон там,
Посредине пространства,
Где убийцам чумным постоянства
Я и капли морской не отдам, —
Пробуждается древний пророк,
Оживают иссохшие кости, —
Все забыто — нет зависти, злости,
Начинается жизненный срок, —
Вот каков ты, Иезекииль,
Каково оно, Слово! —
Ко всему в этом мире готовы,
Отряхнем с наших ног эту пыль,



IV

Пыль, впитавшую кровь нашу, пот,
Пыль полей и пристанищ,
Пыль приютов, где ужас наш ранящ,
Как пред утром пустой эшафот,
Пыль дорог — там мы часто брели,
Там видение светлого Храма,
Там стоящий спокойно и прямо,
Предначертанный жребий вдали,
Там тоска,
Там бессонниц изжога,
Там присутствие Бога,
Боль ночная, как шов у виска,
Там простор,
Там победа над болью, —
И, влекомый юдолью,
Для нее я взойду на костер.



V

Что тебе я, мой друг, подарю?
Мир, где жили сарматы и геты?
Уходящее лето
Иль вот эту седую зарю?
Иль чей-то взрослеющий взгляд?
Где вы, где вы, родные? —
Или сны, где горел, как София,
Золотеющий сад?
Или снег,
Или зодий смещенье? —
Есть всему в этом мире значенье,
Ибо жив человек,
Ибо в нем,
В существе, разумеющем землю,
Откровенье приемлю
До конца и навек,



VI

Ибо в нем,
В существе, постигающем небо,
Есть желание подлинной требы,
Есть Господний приемлющий дом,
Есть небесный чертог,
Открываемый чистому сердцу,
Страстотерпцу и единоверцу,
Есть яснеющий слог,
Есть Божественных звуков лучи,
Нисходящие средь Литургии,
Есть мгновения, столь дорогие,
Что они как огонь горячи,
Есть прохлада воды,
Что всегда исцеляет, —
И опять пешеход вспоминает
Восхожденье звезды —



VII

Сердолик в зеркалах
Завещаю я женам,
Где серебряным перстнем, зажженным
В золотистых, как море, мирах,
Око Девы, встречаясь со Львом,
Улыбается слишком лукаво —
И желание славы
Утирает слепец рукавом,
Где проходит Стрелец,
Водолей угощает, отчаясь,
И стоит Скорпион, огорчаясь
За надетый венец,
Где бессмертье, взглянув на Весы,
Простирает плотвицы ладоней
К беспредельности наших агоний,
Где шуршат да стекают часы —



VIII

Рыбы, символ Христа,
Козерог, беспредельно упрямый,
Ты, глядящая тенью за рамой
Поседевшая детства мечта,
Овен огненный, грузный Телец,
Постижение драмы,
Бесконечно далекие дамы,
Что от нас не уйдут, наконец, —
Пусть уходят! — их Тот возвратит,
Кто перстом указует Небесным
На рожденного с даром чудесным —
И поймет, и простит, —
Луннолюбец, мучительный Рак,
Медитаций и таинств приятель! —
Есть всему на земле знаменатель,
А на небе — давно уже так.



IX

Моцарт скрипку берет,
Бах, владетель клавира,
Открывает звучанье эфира,
Безграничных, певучих щедрот,
Гендель, струны мирские рванув,
Изумляется снова, как в детстве —
И летают с душою в соседстве
Те, кто встали, когда-то уснув, —
И кружат над землей Близнецы —
Осиянная двойня ночная, —
И рыдают, причины не зная,
Уходящие в небо гонцы, —
Но взгляни-ка, взгляни —
Водолей угощает простором! —
Впору нашим с тобой разговорам
Быть лазурнейшей флейте сродни.



X

Самолет пролетел,
Разрезаются вены,
Содрогаются стены,
Кто-то смерти опять захотел, —
Мир не сдвинешь с оси —
Отпеванья, крестины,
Крик рожденного сына,
Возглас: Отче, еси! —
Жизни нам не забыть,
Честь и слава юдольному сроку,
Нам не так одиноко,
Как подумают, — им не любить,
Им ночами не петь,
Под дождями, как мы, не шататься! —
Только б в мире остаться,
Только б встать и успеть!



XI

Чистота ты моя, чистота,
Ты отнюдь не чистюля!
Потому ли
Никогда мы не сходим с креста?
Потому ль этот крест мы влачим
По земле, просветленной степями,
Задевая крылами
За людей — и отнюдь не молчим?
Горько в мире прожить
Без глубокого вздоха —
В нем с колодцем бездонным эпоха
Продолжает дружить, —
Трубы джаза, как стоны бродяг,
Да гитар торопливые стаи, —
Что случилось? не знаю! —
Это времени вянущий стяг.



XII

Подними же глаза!
Слова жажду я, слова, густого,
Как живучее древнее слово —
Животворная в слове слеза, —
Псалмопевец, по струнам ударь!
Средь безвременья глас твой услыша,
Мы и сами становимся выше,
Обретая отвагу, как встарь!
Пой же песню, наследник его,
Храм открыт пред тобою, вошедший!
Книгу вещую в муках нашедший,
Осознай Божества торжество! —
Ну а мы за беседой простой,
Возмужавшие в наших бореньях,
Да узреем в бессонных раденьях
Наших Ангелов свет золотой.



Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.




Журнал "Зинзивер" 12 (68), 2014.



Медные циферблаты


Перекличка поэтов


Владимир АЛЕЙНИКОВ
Поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.



МЕДНЫЕ ЦИФЕРБЛАТЫ
 
СЕНТЯБРЬ
 
I

«Маленький принц» —
                                   Ремингтонъ
в дождевике — сквозь стекла
круглые фишки так же
буквы скрывают свои —
это чехол из плаща
скроен чужими руками

не закурить ли? — вновь
радио просит слова
и обещает дождь
                        как покачнулась ты
                        мне же тепло —
в прихожей
мельница ветряная
машет крылами — или
вешалок планки держат
груду осенних пальто —
о летучих моделей
гибель и хвастовство!
и летучих мышей
отдаленное сходство

перечень всех обид
рыб на безлюдье всплески
ветер с балкона астры
чуть шевелит —
                              один

и Калоян с Десиславой

с этого началось.

___


Пепельница сигареты
а по утрам газеты —
это вечерний выпуск —
может еще не высох
слой типографской краски
свой для огласки сказки

может журналов шорох
словно снежинок ворох
кавалеристам бравым
принадлежит по праву —
или красавиц глазки
не рождены для ласки?

может гитаре можно
тоже бренчать нарочно —
старый приятель слова
и пошутить готова —
как дирижабль повисла
не различая мысли

кони стрекозам братья
не суждены объятья
пчелы стрекозам сестры
школы с три коро — просто
короба вязь простая
города связь листая
короба — лыком шиты
города — ликом сыты

рой лепестков с пыльцою —
кто окольцован с нею?
скажешь: была пустою
да на весу развею —
может стихами спешить
и навсегда утешить?

значит к фонтану к снегу
саду над сердцем самым
и глухоте до брега
в терцию к прежним слабым

слышишь? стучит землею
не обнимая нежность —
не зарастет с зарею
не занимая внешность

белого пуха клочья
смежного дыма речью —
сердце! откуда ночью?
и не разыщешь вечно.



II

Осень себе самой
не устает служить

над городскою стеной
в башне воздуха плотной
гнезда ласточек ниже
чем пригретые солнцем
окна передвижные

с запада глянет слепо
нынешняя молва —
и музыкальный ящик
с кручеными панычами
не установят вам

может быть мне придется
из этикеток марок
винных наклеек спичек
выстроить город новый
с лодками из фольги
листьями в желтой пене
свечками в целлофане
пригоршнями сердоликов
шахматною резьбой

бабьего лета сваи
и паутина
шелковые террасы
медные циферблаты
яшмовые ступени
южное море карты
компас и виноград

грушевые деревья
секретари считают
но не заносят в списки
карликовую лозу

в это же время осень
шлет гонцов непрестанно
ждут торговые гости
и уроженцы извне
с травами в табакерках
и благородным лавром

летчики в кожаных шлемах
грузят плоды речные
и дорожные знаки
в прочные рюкзаки

меркнут в мешках созвездья
прячут ключи в карманы
перья Жар-птицы в подушку
и в простыню металл

что опустело? ива
так же слизнет рисунок
дерева молодого
острыми язычками

но за мостками слева
в той пустоте несомой
что замечают между
замыслом и судьбой
слышится трель чижа

ждет наместник вселенной
заместителя спеси
ждет правитель высокий
заседателя шири
ждет холодная накипь
на речных перекатах
ждет сыночек свиданья —
навестить не пришла —

может дверью с балкона
приоткроешь движенье
или слогом знакомым
убедишь наважденье?

может лето в изгнанье
там где некогда видел
посреди начинанья
убедительный вымпел?

может время в раздумье
с циферблата слетая
называет безумье
делегата сметая?

что отшельнику — вычерк?
а священнику — прочерк?
посредине кавычек
впереди многоточий!

что лукавому — слава?
а бывалому — имя?
простодушное право
говорить за другими!

или может — картина
из разъятия меры?
или смерть? — паутина
до изъятия веры!

так кому-то побольше
а кому-то поменьше
убедительно тоньше
относительно реже

нарастая и силясь
навестить и растаять
огибая Россию
невозможно представить

— а на юге шелковицы
закрывают клейкие веки
и пеньковой веревкой
стволы не обмотаны их

и в степи для пословицы
созданы крепкие реки
корешками сноровкой
и перерасходом других

о любовь мудреца!
надвигается певчая стая
и в пещере темно
и в глуши не отыщется след

посредине крыльца
где стояли глазницы листая
прорубили окно
и зажгли электрический свет

известковые стены
лесной перелет гобелена
полотенце в углу
птица Феникс на фоне икон

пережди непременно!
непомерно размытые тени
будут селезня с уткой
держать заглушив перезвон

и в чернилах моих
шевельнется наветренный случай
и коснется перо
золотистого шелеста щек

посредине других замирай
и намеренно мучай
только вымолвит срок
черепичная рента дорог  –



III

УБЕЖДЕНИЕ

                        Тают тают уходя
                        руки опуская
                        перевалами дождя —
                        и тоска такая!

Пусть желтый лист к стеклу
как чей-то поцелуй —
сентябрь! мой верный друг
сентябрь! пора разлук

ломаются привычки
забыт условный стук
и мчатся электрички
как вестники разлук

и листьями усыпаны
прощальные аллеи
и все прощанья сыграны
и все печали зреют

росчерками птичьих стай
скреплены разлуки —
начинают облетать
мнения и слухи

и властно к нам стучится
не зная что к чему
но что-нибудь случится
вначале оному

и памятью разбужены —
пора, мой друг! — и вдруг
хорошее заслужено
как шарики из рук

и вырастая в нас близки
разбавлены слезой
откатятся как глаз белки
часы перед грозой.



IV
 
ОТКРОВЕНИЕ

Как окно приоткроют
а потом уже ветер
довершит остальное
надо мною на свете

как окно приоткроют
а потом уже листьям
удержать надо мною
виноградные кисти

как окно приоткроют
а потом уже вести
завершат над страною
одержимые местью

круговую охрану
трудовую поруку —
это времени надо
уберечь заваруху

___


словно к Господу Богу
выпивая до капли
входят в чистую воду
застывают как цапли

придорожье размято
бездорожье обуто
но кому-то когда-то
не хватало уюта

для чего различая
что растет не со мною
привкус крепкого чая
шелестит за спиною?

словно шапка торшера
наполняется реже
коньяком из фужера
кипятком из прорешин

и в московской квартире
открывается дом
незаметной рутине
и бутылке со льдом

и варенье на блюдце
разливается вмиг —
откровения бьются
переплетами книг

корешками названий
пузырьками кислот
усыпляемой вами
перемены частот

за шкалою прибора
перезвонами рад —
шириною забора
все равно наградят

незадолго до смеха
замыкается тьма
элементами эха
неспокойна сама

однозначностью слуха
незавидностью сна
перегаром сивухи
незаметно сильна

обрывается тихо
уцелевший овал —
вековая кручина
мировой ритуал

отчего же? отчасти?
за себя ли? за всех?
золотые напасти
не заменят — огрех —

___


но с пластинки стекая
не замедлит сквозь сон
появиться ступая
за тобой Купидон

позолоту земную
принимая скорбя
и шкатулку резную
принести для себя

там где бархату славу
острословия шелк
язычками отравы
превратил в кривотолк

там где кружеву слиться
с убеждением тех
кто в косынке из ситца
не дождался утех —

чаровница крылатка
торопливая — вмиг
продвигая закладку
возникала из книг

в белоснежии зримей
ознакомлена с тем
что разыграно в гриме
и ушло насовсем

на Ивана Купалу
за ресницами игр
словно нега листала
по странице за мир

а за нею и с теми
кто свободно простер
при темнице к поэме
пролетит Черномор

бородою разводы
на двери оставлять
чтобы утром погоду
не могли повторять

только в трубах оркестра
где от меди к смычку
предоставлено место
полевому сверчку

растворяются вальсы
пустяками звеня
словно ангелы ваши
перешли от меня —

___


как окно приоткроют
а потом уже ветер
довершит остальное
надо мною в ответе

как окно приоткроют
а потом уже вихорь
завершит надо мною
очертания лиха

как окно приоткроют
а потом уже ветер
довершит надо мною
очертания эти.



V

Шла бессмертная осень
с бамбуковыми шестами
для разжиганья свечек
лодками откидными
Словом на самом днище.



ОСЕНИ
 
I

Ты рябина — ты ель поняла
и заставила слушать — не спрашивай
что Марина с тобою была
чернокнижие наше нестрашное

мало льда — на завалинке чист
отпечаток души недоверчивой
колоколенки вылинял лист —



II

С колоколенки лист упадет
черепица разбитая старится
в переулке останется старица
смельчака провожая в полет

что же славится и переждет?
что же станет понятнее кажется?
остановлена осень — уляжется
или брошена в грязь и живет?


сколько шерсти — вязать свитера!
много чести измена досужая
ограничили срыв серебра —
разбирайте дорожками ужина

в полушубке нужнее стоять!
каменистые сумерки скрадывали
необычные вести обрадовали —
холода начинались на ять

что из жажды роняя питье
разбиваться о равные времени
озабоченным быть и ничье
растерять отрываясь от стремени?

это каждому врозь суждено
запинаться и падать в увечии —
поджигатели чина овечьего
все равно пропадают в кино

неразменный неравный немой
отголосок молчания высится
на скамейке молчание мыслится
на траве оседая сурьмой

чуть колышется лес и опять
заметет загудит за оградою
за тебя никогда не нарадуюсь
никогда не отправимся спать

на кочевье сентябрь виноват
загремит у колодезя ведрами
отпускаемый ветками мокрыми
в монолитные руки ребят

может прежней уловкой стрижа
не орешником — пряжей лосиною
чтобы просеку к сердцу прижал
и почувствовал кожу гусиную?

может вместе? а может мостом?
где трамвай грохоча перевертывал
так небрежно журналы с оберткою
на обложке на месте пустом?

где же ты? где же струн желтизна?
где же бронза и меди величие?
статуэток на полке приличие
и весла круговая тесна —

где же гость? это гроздь это грусть
это грузди ушные отдушины
это брусья которыми нужно мне
как свече вырастать наизусть

слава Господу! и седине
поклонение искренне вялое
ибо требуют росчерки алые
разметать впятером по стерне

слава Богу — шестого не ждут
остывают повадкою вздрагивают
но звезда разгорается радует
и лучи выжигают и жнут

самолеты летят невпопад
корабли обрываются ягодами
поезда полоумные якобы
но прикидываются назад

а над всеми висит синева
но ее собирают по капельке
и слышны отголоска — мелка в руке –
неуместные как бы слова:

что тебе от простуд от дремот?
что тебе нежеланье невидное?
встанешь раньше — любовь напролет
у зеленого солнца на выданье

что от птицы певуньи на грудь?
что же в ней нарастает и высится?
что желает и крадучись путь
намечает маршрутами лиственницы?

сколько нам предстоит еще ждать
и судить и рядить и ругаться
задыхаясь в чаду иллюстраций
самолично повергнутых звать?

сколько шерсти — вязать свитера!
поравнявшись на крупную вязку
уплотнению спешной развязки
начинают служить вечера

о монашества стриженый чин!
угрызения совести зреют —
разогрей ему что ли скорее
семикровную гущу овчин

дай желанию вырваться в миг
в бесподобие кровного смысла
оставляя ступенями свиста
за пролетами тающий лик.




Интернет-издание "Антология Футурум-арт" Антология.



По утрам у крыжовника жар


Владимир АЛЕЙНИКОВ

 

Стихотворение было опубликовано на сайте: "РВБ: Неофициальная поэзия".

 

* * *

 

По утрам у крыжовника жар
и малина в серебряной шапочке
в пузырьках фиолетовый шар
на соломинке еле удержится

прилетает слепой соловей
белотелая мальва не движется
по садам поищи сыновей
оглянись и уже не наищешься

от щекотки безлиственный двор
близоруко рыдает и ежится
у хозяек простой разговор
затерялись иголки и ножницы

отличи же попробуй врага
если слово увенчано веткою
где спорыш шевелил по ногам
и сирень отцвела малолеткою

если олово лужиц темней
и гордыня домашняя грешная
утешает своих сыновей
и скворешников шествие спешное.

 

1965




Журнал "Дети Ра" 7 (129), 2015.



Новый мотив


Поэзия союза писателей XXI века на карте генеральной


Владимир АЛЕЙНИКОВ

НОВЫЙ МОТИВ
 
ВОСКРЕСАЯ В ОГНЕ
 
I

Многих дней облака проводив,
Поначалу не дрогнет рука —
Но почудится новый мотив
И затронет, коснувшись слегка,
Чтобы в музыке зримой опять
Находить предугаданный ключ, —
А лета не умеем считать —
Весь их путь точно солнечный луч.



II

Многих обликов помня черты,
Не рассеяньем живы сердца
Посреди мировой темноты,
Где в колодце не сыщешь лица, —
Но проклюнется слово птенец,
Уподоблено юной звезде, —
И как эхо венчальных колец
Отзовутся венки на воде.



III

Многих взоров храня волшебство,
Мы смиреннее были не раз,
Чем теперь, осознав торжество
Осязаемых розами глаз, —
И в слезах, закипевших рекой,
Столько будет еще доброты,
Что приди и меня успокой
Посреди роковой красоты.



IV

Многих песен постигнув залог,
До скончания века щедры,
Мы судьбе не стирали порог,
Но зажгли в неизбежном костры,
Чтобы, вещим простором дыша,
У реки, что и впрямь глубока,
Пить как равные, лишь из Ковша,
Провожая на юг облака.



V

Многим звездам подвержены въявь,
Очевидцами славными быв,
За венками не ринемся вплавь —
Кто из нас не сгорал, горделив! —
Но всегда, воскресая в огне
И в любви обретая приют,
Жил, как ангел, в родной стороне,
Пел, как птицы пред утром поют.



ВСЕ БЫЛО С НАМИ НАЯВУ

В груди дыханье затаив,
Ты молчалив? — я молчалив, —
Звезда над кровлями сверкает,
Чужою кажется рука,
И боль висков не отпускает —
Куда как с веком коротка! —
И так послушен каждый час
Прикосновенью влажных глаз.

Как сердце тянется к тебе!
Возьми хоть горстку лунной пыли —
Ведь это в ней тебя забыли,
И лишним там не по себе.

В окне, раскрытом для ветров,
Стихают отсветы костров,
Чтоб ночи явленное чудо
Пришло, не выдав ни светил,
Ни слов, — их стольким посвятил! —
Ни возвращения оттуда,
Где гор мерещится гряда,
Чего хватило б навсегда.

Все было с нами наяву —
Теперь мечтать о нем — к чему бы?
И с кем глаза теперь и губы?
Я их простил, и вот — живу.

Когда подумаешь опять,
Как просто это потерять,
Еще задуматься успеешь,
Еще посетуешь, поймешь,
Что никуда ты не уйдешь
И прошлым рук не отогреешь, —
Послушай сказку о былом —
Она махнет тебе крылом.

Не прекращалось, как и встарь,
Ее высокое соседство —
Но к возвращенью нету средства
И безрассудства пуст алтарь.

Вокруг невидимого дня,
Подобны пению огня,
Кружатся пчелы желтым роем,
В цветах — алмазные мазки
Росы, не ведавшей тоски, —
А мы никак ее не скроем, —
И причитания сверчков
Утяжеляют вес оков.

Не обошла меня беда —
Но все же люди не узнают,
Зачем была она горда, —
А звезды — звезды так сияют!



ЛИТАНИЯ ЛИСТВЕ

Листвою ли, нагретою невольно,
Иль памятью, открытою едва —
Ведь нежности по-прежнему довольно —
Раскинуты спокойные слова.

Не старостью берут у поворота —
Усталости оставим неспроста
Немилости открытые ворота
И ненависти стылые уста.

Года прошли — святая канитель!
А сколько их вернется беспричинно?
На всякий случай звонкая метель
Позванивает ложечками чинно.

Вино я воспевал иль не вино? —
Не все равно ли в мире одиноком! —
Но кажется: забытое давно
Покажется в обличии высоком.

Окажутся ненужными права —
Не те, что нас, невысказанных, греют,
А те, не удружившие сперва, —
Да что до них! — о прошлом не жалеют.

И вот, до дна испив мгновений яд,
С тобою мы беседуем устало,
А это значит: с видимостью в ряд
Безмерное биенье нарастало.

И не устану всюду прославлять
Я эту вольность, честную до края,
Где некуда себя переставлять
И некому отказывать, играя.

Да здравствует и всячески живет
Пружинистая чуда приземленность,
Самой неуловимости налет,
Живой невозмутимости влюбленность.

Не всяк на все ли открывает глаз,
На вас взирая с важностью тотема?
Язычества невыветренный Спас
Развязывает эту теорему.

Иль нас порой не тянет на Восток
Скуластыми порывами Борея?
И мир жесток, и берег невысок,
И выросли грядою эмпиреи.

Листвою ли, прогретой наобум, —
Название шумит, не умолкая, —
И мы земной улавливаем шум,
В безумии шальном не отдыхая.

Заслуженная шепчется стезя
То с крышею, то с чашей, то с черешней,
И выпутаться более нельзя —
Для странника приют оставлен здешний.

Листвою ли, как смелостью простой, —
Иль медлит с ней томленья наважденье —
Повеяло? — так велено — постой! —
Представлены — ну вот и отчужденье.

На плотных струнах звук заворожен,
Минуй его отважными перстами, —
Мы тоже не разменивали жен,
Итожили — недаром возрастали.

Листвою ли, как зрелостью всегда,
Представилось былое ненароком?
Не чаяли вернуться — но куда?
Не все равно ли в мире одиноком?

Вино я воспевал иль не вино?
Что было тем единственным когда-то?
Но было или не было дано
Примеривать, как истинное, даты?

Протянешь руку — след ее простыл,
И в воздухе, как вотчине паучьей,
Доступнее невыезженный пыл
Средь сел, где ограждения да сучья.

Дарительница дали дармовой,
Ну что тебе скажу на это, Гера?
Как дарственную надпись вперебой,
Храни меня сквозь пристальную веру.

Ирана ли отзывчивая синь
Скользит по Украине вечерами,
Сквозящая, куда ее ни кинь,
Двоящаяся, бьющаяся в раме.

Да грешным делом катится к ногам
И радуется грусти домотканной, —
Я видел степь! — и мне кивал курган —
Была она невестою желанной,

Надеждою, поющей наверху,
Явившейся неведомо откуда, —
И с вами я искомое влеку,
Посланцы мотыльковые причуды.

Еще бы мне не видеть в октябре,
Куда мы, набродившиеся, смотрим,
Покуда не объемлем на заре
Творимое, родившееся морем!

Не с вами ли сдружились мы, костры?
Успели бы — литания не та ли
Воистину уж выстелит ковры —
И мы ее, впитав, не испытали.

Как будто бы над нами снова стяг есть,
Как будто бы глядят из-под земли
Те розы, что Гафизу были в тягость —
И ранили, и мучили, и жгли.



ОТГОЛОСОК ЗИМЫ БЫЛОЙ

Долгожданной отдав луне
междуречья неровный крик
ты зачем доверяешь мне
человечный открыв язык?

в нем смолою вскипает кровь
закрываются глаз белки —
а весна вызревает вновь
и шаги ее так легки

в нем не ирис растет а риск
и разлит облаков кумыс
и слова не пустой каприз
а из трех родников дались

и рассыпчат колес отсчет
словно рисовых зерен тьма
там где видимой горстью год
разбросал на бегу дома

на земле и долги легли
чередою утрат и троп
чтобы долгую мглу прошли
и могли оглядеться чтоб

точно пращуров жив обет
поклоняться родным богам
и отраднее вета цвет
упадавший к твоим ногам

и когда небосвод заснул
на безлюдье блеснув золой
то без эха снежком дохнул
отголосок зимы былой.



ВОСПОМИНАНИЕ О СЕМИДЕСЯТЫХ

И только дождь размахивал плетьми,
И ночь была недоброю и скрытной —
И беды разлетелись меж людьми
Из ящика Пандоры любопытной.

Поди-ка выгадай, где проще, где теплей —
Уюта невидаль давно тебе не снилась,
Не опаль — непогодь упала с тополей —
Сама усталость и сама немилость.

Шарами ртутными играющий Гермес
Не высунет на улицу и носа —
А ты расхлебывай стекающий с небес
Весь этот проливень — упреки и вопросы.

Куда податься мне? С разбитой головой,
С нелепой стойкостью, с затравленной судьбою,
Идешь, не жалуясь — а все же сам не свой,
Чтоб только выжить, быть самим собою.

Подвал заброшен, холоден и сыр, —
Сюда ли мне? Пусть так, не все равно ли?
В нем жизненный запрятан эликсир, —
Что ж, отлежусь, — избавлюсь ли от боли?

Жевала крыса высохший батон,
Я в темноте пытался отоспаться,
Да сон не шел, — зато со всех сторон
Вставало то, чего пора чураться.

Казалось мне, недаром в эти дни
Тень Сен-Жермена по России бродит,
Проходит сквозь болотные огни,
Все ищет что-то в ней — и не находит.

А там и прочие — и нечисти не счесть —
На улицу я вышел осторожно —
Уйдет ли наваждение? Бог весть!
Бог — есть, а это значит — все возможно.



И СВЕТ ВОЗНИК НЕИЗЪЯСНИМЫЙ

О, сколько б ты ни повторял,
Многозначителен и чуток,
Что есть на свете идеал,
С которым сути не до шуток,
О, сколько б ты мне ни твердил,
Что жизнь одна у нас на свете, —
В плену негаснущих светил
Еще ты вспомнишь строки эти.

Когда б не чуял я огня,
Обожествленного заране, —
В кругу друзей, на склоне дня
Я растворился бы в тумане,
Глядел из окон, как больной,
Пытаясь вырваться наружу, —
Но этот лист передо мной
Един и в засуху, и в стужу.

Хотя бы сердце дождалось
Того желаемого часа,
Когда б напрасно не клялось
И слов не трогало запаса,
Хотя бы душу мне сберечь
До нескончаемого мига,
Когда понять захочет речь,
Зачем нужна вам эта книга.

Бывает — в марте, ввечеру,
Глядишь в окошко понапрасну
Туда, где снег не ко двору,
Где расставанье самовластно,
Покуда теплится в груди
Светильник, Господом хранимый, —
И тьма осталась позади,
И свет возник неизъяснимый.



НА ПОРОГЕ СТИХИЙ

Эти кольца и серьги эти —
Все ушло — и былого нет, —
И остался на белом свете
Лишь акаций туманный цвет.

Эти волосы, слов темнее,
Этот сонный изгиб в устах
Так покорно сроднились с нею,
Словно тени с дождем в листах.

И когда я понять пытаюсь:
Чем жива? — весела ль сейчас? —
Так смутит, на свободе маясь,
Золотистая зелень глаз.

И живет она, словно птица, —
И зовет, как завет велит,
Из провалов сознанья лица,
О которых душа болит.

У тебя ли она не спросит:
Как забрел ты в сей край степной,
Где с полуночи травы косит
Полумесяца серп шальной?

От тебя ли она узнает:
Как дышал, одинок и прям? —
Что же встрече давно мешает? —
Все, что в ней недоступно нам!

Не нужны ей лета с ненастьем —
И уже умудрен, как змий,
Так жестоко испытан счастьем,
На пороге стою стихий.



ОСЕНЬ В АВГУСТЕ

Глядится осень в зеркала, —
Закаты лета вспоминая,
Считает годы мгла степная,
Где, увядания не зная,
Она бездонною была.

Теперь светлеет глубь ее,
Яснеет мысль, седеет волос,
Алеет высь, пустеет колос,
Голубизны пронзает голос
Прохлады узкой острие.

Кручинься, осень, и томись
По неизведанным просторам,
Броди по длинным коридорам,
Где впору нашим разговорам
В морскую даль перенестись.

Топчись у века на краю
С грядущей мукою во чреве,
С избытком горечи в напеве,
Подобна пленной королеве,
Которой вряд ли быть в раю.



СВЯЗЬ

Мотыльки появились ночные,
Оживилась орда комаров, —
Да и воздуха нити льняные
Содрогнулись внутри вечеров.

На стенах не шелохнутся тени,
Неподвижны растений тела, —
Человечьей не свойственна лени
Этой замершей жизни смола.

Панибратство движенья с покоем,
Сочетание света и тьмы,
Если мы хоть чего-нибудь стоим,
Осознаем когда-нибудь мы.

Есть в крови застарелая горечь
От немыслимых прежних утрат —
И поверь: не бывает благой речь,
Если ты не намучился, брат.

Есть в крови роковое круженье,
Предвкушение бездны такой,
Где нежданно придет постиженье
Неприкаянной веры людской.

Есть в надежде дыханье печали —
И когда замираешь впотьмах,
Вдруг поймешь ужаснувший вначале
Этой праведной доли размах.



О ТОМ, ЧТО БЫЛО И ПРОШЛО

О том, что было и прошло,
Никто на свете не расскажет —
Оно от сердца отлегло —
Кто отвечать его обяжет?

Ночное вспомнил я окно —
Не в нем ли видел я вот это
Простор постигшее давно
Явленье внутреннего света?

Никто меня не удивит —
Ночные бденья мне знакомы
От назревания обид
До прозревания истомы.

Головоломкой бытия
Никто меня не озадачит —
Сама сегодня не своя,
Она лица от нас не прячет.

Ее отчаянье сейчас
Неизреченному дороже —
Оно чужих коснется глаз,
Проснется, душу растревожа.

Ее открытые черты
Одно видение смущало —
Животворящей красоты
Кровоточащее начало.



*   *   *

То, что ранее намечалось,
Что, казалось, вот-вот придет —
Не сбылось, но с другим смешалось
И явилось в особый год.

Високосным, небезопасным
Называют его, страшась, —
Значит, будет и впрямь прекрасным —
Неразрывна с природой связь.

Вот и высветлят мне дорогу
Спички вспышка, свечи огонь,
Кипень звездного каталога,
Друга машущая ладонь.

Значит, сызнова ждать заката,
Чтобы исподволь осознать:
Все не сбывшееся когда-то
Будет сердце еще сжимать.

Жаркой кровью нальется око
Страстолюбца — Большого Пса,
Конь и Всадник придут с востока,
Ковш поднимется в небеса.

Море солью плеснет на раны,
Степь полынью их охладит, —
Слово душу спасет нежданно,
Да и годы мои продлит.



*   *   *

В эту глушь, в эту блажь под замком,
К закоулкам, к дремотному стану,
Где цыганкам издревле знаком
Вкус полыни, врачующей раны,
В эту брешь на закате в стене,
В эту прорву и в эту нирвану,
Где разлит от людей в стороне
Вкус печали, подруги тумана,
В эту сказку и в эту тоску,
В эту сноску о том, что бывало,
Что ступало, таясь, по песку,
Рисковало, с теплом порывало,
В эти скобки о том, что прошло,
В эту ряску над зябкой водою,
В эту зыбь, в эту глубь, под весло,
В эту связь, в эту высь над бедою,
В эту весть, — чтобы встать на крыло,
Чтобы всласть надышаться нежданным, —
В эту власть, что таит ремесло,
С этим светом любви непрестанным.



*   *   *

Вспомни и воскреси
Час в синеве и хмари
С морем в глухом угаре,
Шедший вокруг оси.

Вспомни и пронеси
Дар свой сквозь все преграды —
Рая восторг и ада
Горечь в пути вкуси.

Вспомни и припаси
Радости хоть немного,
Ибо она — от Бога,
Выстрадай и спаси.


Как бы тебя узнать,
Ждущий меня в грядущем?
Честь и хвала идущим,
Крепость и благодать.



РОЖДЕНИЕ СЛОВ

Никогда уж не встретишь отныне
Ты наивности в тех гордецах,
Что остались, как тени, в пустыне
И ушли из гордыни в сердцах.

Нет в помине веселого звона
От капелей и вешних ручьев —
Лишь одно в этой жизни бессонно:
Вековое рождение слов.

Роковому явлению дали
Ты название вряд ли найдешь —
Потому понимаешь едва ли,
Где бываешь и где ты идешь.

Как же выразишь то, что, сбываясь,
Позволяет взглянуть и постичь?
Если ведаешь, весь раскрываясь,
То не выдашь — еще возвеличь!

Величава молчания вежа —
В ней ведь тоже таятся гонцы,
И в тумане томятся — понеже
Не упрятаны в воду концы.

В мире влаги мятежной довольно,
Чтобы путь избирать по волнам —
И поэтому так произвольно
То, что вольностью кажется нам.

Ни за что уж не скажешь, откуда
Возникает напев Божества
Для рождения нового чуда,
Где давнишняя вера жива.



Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и книг прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.




Журнал "Зинзивер" 7 (75), 2015.



Высота земная


Перекличка поэтов


Владимир АЛЕЙНИКОВ
Поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.



ВЫСОТА ЗЕМНАЯ
 
С ТЕХ ПОР

Полюбили и мы с тех пор,
Как узрели красу безмежья,
Край туманов и смежных гор
По Кавказскому побережью.

Как безденежье ни казнит
И безмужье ни мучит женщин,
Ты восходишь всегда в зенит,
Стародавней грядой увенчан,
Оправдавший доверье край!

И покуда я это знаю,
Пробуждается — только дай
Ей разгон — высота земная,
Что иное пошлет к чертям,
А иное возвысит славно! —

И на равных играя там,
Не забуду и я подавно
То, что далью отведено
В мир судов, отслуживших людям, —

Нет, не дам я, прозрев давно,
Если даже сюда прибудем,
Нарекать отрешеньем снов
Эту гавань, где ржавь увяла!

И когда вам не хватит слов,
Я свои уступлю сначала,
Возвышая, как якоря,
Адреса моих странствий малых, —
Ведь недаром вела заря
И звезда наверху внимала!

И недаром сейчас сквозь шум
Уходящих согбенно листьев
Мне не гордость придет на ум,
А предвестье событий мглистых, —

Слишком много уж в мире глаз,
Проморгавших свои ресницы,
Озирающих ночью нас,
Точно были у нас зарницы
Не такие, как все вокруг, —

Да! наверно, и это было —
И как птицы летят на юг,
Мы на юге вбирали силы,
Чтобы снова судьба цвела,
Как неласковые растенья, —

Осыпает, как цвет, дела
Возмужавшее поколенье, —
Что от женской теперь игры?
От ненастного восхищенья?

Да помучат нас до поры,
До подлунного всепрощенья
Все дороги и все мосты,
Все связующие удачи, —
И поступки мои чисты,
И, наверно, нельзя иначе.
___

Ну-ка выну я в сентябре
Залежавшуюся скрыпицу,
Чтобы тополь был на горе
И была под горой девица,
Чтобы горлицы чуял зык
Через ветр к деревам грядущим
И узоры казал рушник
Временам, далеко идущим,
И криница, ведром звеня,
Извлекла для меня из глуби
То, что с детства хранит меня,
А теперь, понимая, любит.

Нет, не знал ты, козак Мамай,
Привязавши коня у брода,
До чего изменился край,
Где как брага была природа!
И теперь, если балку взять,
Запрокинутую предвзято,
Чтобы небо в нее вобрать,
Слишком белой должна быть хата.

И степное мое житье
Через реки и через кручи
Не забава, не забытье,
А подобно земле, живуче,
И зыбучесть надстройки всей
Над ее нутряным разбегом
Рассыпается без осей,
Не приемлема человеком.

Нет уж проку от связей тех,
Возлегающих, воздыхая,
Там, где ближними правит грех,
Как верхушка у малахая,
И посмотришь порой назад —
Что ни шаг, ошибался часто, —
Но откуда бы взялся сад?
Не взошел бы он сам — и баста!

И сейчас я откинул прядь,
Точно занавесь я откинул,
И увидел: ни дать, ни взять,
Я, пожалуй, из сердца вынул
Эти выходки или блажь,
Или к ближнему тяготенье, —
Не вошли бы прощанья в раж,
Если б не было мне прощенья!

Как щиты, растеряв плащи
По путям, где не то оставишь,
Я блаженствую — не взыщи —
Пусть меня ты и в грош не ставишь,
И меня не откинешь прочь —
Я не желтая кость на счетах! —
И не то, чтоб ты не охоч,
Не кумекаешь ты в щедротах.

Не учи меня, хлопче, жить,
Насыщаться наречьем вещим! —
Да и суть твою, волчья сыть,
От рожденья дождями хлещем!
И никак я не насмеюсь
На уловки — пусты как лавки! —
Загибайся да сгинь, детусь,
Изгибая гвозди в булавки!

Колымагу бы вам на всех,
Чтобы ехали в подземелье,
Где распух преисподней смех
И завязло в зубах похмелье!
Не мешай мне, свора, дышать!
Не шурши подгоревшей шерстью!
Не успеешь пожитки взять —
Подпалю! исчезай ты перстью!
___

Ну а та, с кем и встречи нет?
Что она? с голубями ладит?
Наклонясь над теченьем лет,
Ни за что ничего не сгладит —
И глядит, как воды уклон,
Раздвоясь и змеясь, стекает,
И на горле есть медальон,
И минута не отпускает.

Мне и росчерк звезды знаком,
Промелькнувший во мгле вокзальной,
Отозвавшийся слез комком,
Точно записью целовальной,
Мне и город почти не враг —
Пусть негоже корежить участь —
Но зачем, поступая так,
Не пустил он к себе певучесть?
___

Возвратись ко мне, юга брег!
Здесь шуршат по кустам обертки
И вовсю коротают век
Царедворческие увертки.

Коли нету мне лет простых,
Целомудренных неуклонно,
Покачусь-ка в местах святых
Виноградинкою с Афона.

Баловство погибать пойдет
Под тяжелою моря ношей,
Чтобы звезд годовой подсчет
Головой покачал хорошей.

И тревожа морской дозор
Прозреванием олеандра,
Что-то шепчет, потупя взор,
Прорицательница Кассандра.



*   *   *

Вот и вечер — томленье с риском,
Грешный дар фонарям опальным, —
Слушай песню о самом близком —
Сердцу тесно в изгнанье дальнем.

Вот сказанье о граде славном,
Интуиции уст касанье, —
Мне ль не помнить о самом главном,
Ближе всех затаив дыханье?

Пусть мерцает огней кривая
И томится в цепях годины
Мир единый, лицо скрывая,
В подчинении у судьбины —

Вот и вечер — томленье с риском,
Грешный дар фонарям окрест, —
Слушай песню о самом близком —
Сердце известь вестей разъест.

Вот сказанье о граде славном —
Интуиции уст коснусь, —
Мне ль не помнить о самом главном,
Если ранее всех вернусь?

Пусть мерцает огней кривая
И томится в цепях борьбы
Мир единый, лицо скрывая,
В подчинении у судьбы.

Слушай! — сразу за домом крайним,
Там, где лунный отточен серп,
Стая птичья, причастна к тайнам,
Сладко спит меж прибрежных верб.

Там наитье насквозь пронзило
Тело тьмы, на слова скупой,
Чтоб чутье забытью грозило
И река не была слепой.

Волшебства уловив движенье,
Не замечу ли я вблизи
В изумрудном листвы броженье
Золотой завиток стези?

Что изречь мне? чему случиться?
Зыбок час, как ночной песок, —
Наваждением станут биться
Крылья бабочек в потолок.

Там, над кровлями, тем не спится,
Чье вниманье родным зову, —
И воздушные колесницы
Появляются наяву.

И выходят из них маэстро
С королевскою сединой,
Отыгравшие для оркестра,
Прозвучавшего надо мной.

И шагнув к ним навстречу с чашей,
Полной пенистого вина,
В честь единственной жизни нашей
Пью, как равный, за них, — до дна!



*   *   *

Круговая порука ночи!
Отучи меня от оседлости,
Чтоб нежданно поднять мне очи
В этой милости, в этой светлости.

Мы и так до тебя охочи,
Не корысти завязь, а повести,
Чтобы речь не была короче
В этой радости, в этой горести.

В этой области новость кажется
Растворенною в неизбежности —
Но душевная грусть уляжется
В этой ясности, в этой нежности.

Словно в храме — святых деяния,
Эти звезды в груди храню давно —
И, прошедший чрез покаяние,
На земле твое не виню окно.

Подари мне вдруг тишины глоток
Этой странной порою белою,
Чтобы утро, сердце застав врасплох,
Не вернуло все, что ни сделаю.

Пусть же каждый шаг мой туда ведет
Этой тропкой осиротелою,
Где судьбу поймет и других найдет,
Где застынут парки зальделые,

Где мосты опять за собой зовут
То ль ко младости, то ль ко святости,
Где мечты еще за рекой живут
В неподвижности и крылатости.

Все торжественно и бесшумно так,
Все воздушно так, приближенное,
Чтоб навеки время воспринял зрак —
Заснеженное, протяженное.

Чтобы улиц этих постичь разбег,
Как дитя, желать продолжения,
Потому, наверно, и выпал снег
С неизбежностью притяжения.

Потому, пожалуй, в который раз
Нескончаем ночи высокий ход,
Что других она не дождется глаз,
Не коснется слуха который год.

На театр посмотрит — заснул, чудак!
По афишам сыплет густым снежком.
Может, счастье, стольким нужное так,
Поспешит за крыши крутым шажком.

Как же мне лета на земле жалеть —
Про себя хотя б, просто так, без слов,
Если каждый час за нее болеть,
Если каждый миг умереть готов —

И воскреснуть вдруг посреди зимы —
И достичь таких золотых высот,
Где давным-давно не бывали мы? —
Только это чувство людей спасет,

Только это чудо само грядет
И согреет руки свечьми светил!
А ходить устану — другой придет.
И туда пойдет, где и я бродил.



*   *   *

Снова дождь — неуклюжий, валкий
Путешествует ветер в листве —
Ах, как пахло ночной фиалкой,
Бузиною, хмельной и жалкой,
Что плохою была весталкой,
Иссушившей уста в молве!

По стеклу проползают капли,
Точно в обмороке, во мраке, —
То ли выдохся хор в миракле,
То ли брешут в садах собаки.

По мотивам коры вишневой
Нам когда-нибудь сказку сложат,
Старой истины с песней новой
На минувшее не умножат.

И, пожалуй, совсем не важно,
Что опавшим простится листьям, —
В этом городе все отважно,
Что впридачу дается к мыслям.

Неуместнее ноши тяжкой,
Почему-то он ни при чем —
На веранде мелькнет рубашкой,
На крыльце зашуршит плащом.

И опять-таки в том и дело,
Что присутствует он вокруг —
То ли прятаться надоело,
То ли весь он и вправду друг.

Далеко ли его окинут
Взором, горьким, как этот хлад? —
То ли он навсегда покинут,
То ли мне он и вправду брат.

У себя ли спросить? — не скоро
Сам ответишь и сам поймешь —
Снова дождь — посреди простора
Он постиг глубину раздора,
Драму осени, злую пору,
Где стоишь ты и где поешь.



*   *   *

Что нередкие бил баклуши,
Что немели от пут язычества —
Слишком помнишь: на то и души
Нам дарованы здесь, где глуше
Лютый страх, где проникнут в уши
Песнопенья холмистой суши
За окошком, где, тишь наруша,
Не зегзицы кричат — кликуши —
Отчего? — я давно не трушу,
Но смутит меня их количество.

Отчего меня привлекает
То, что я не знавал, упрям, —
И к чему-то взор привыкает,
Как ребенок, дичась, к рукам?

Отчего, ослепляя ласкою,
На словах вороша года,
Изумит над цыганской пляскою
Назревающая звезда?

Что не выдумал — то не выдумал,
Ну, а видывал — что же с ним?
Как расплачутся над обидами
Да цветет по ночам жасмин.



*   *   *

Заборы — стражи при садах,
Безмолвные свидетели
Того, что в листьях и звездах
Невольно заприметили.

На кухне скиснет молоко,
Луна заглянет в зеркало —
И сразу видно далеко,
Чего б ни исковеркала.

Гримасой боли искажен
Провал двора просторного —
И взгляд границей раздражен
Средь белого и черного.

Метнутся тени на крыльцо —
Но маской криворотою
Закрыто здания лицо,
Хотя и с неохотою.

Пускай страдать мне суждено:
Лишь только о победе я —
Уйдет на цыпочках окно
За отзвуком трагедии.

Душа свиданья заждалась,
Устала от бездомицы —
И холод осени, бранясь,
Напрасно в двери ломится.

Молчу, хоть нечего молчать
В обнимку с непогодою,
Прощу, хоть некого прощать, —
Все проще год от году я.

Двоится, может быть, опять
Виденье неотвязное,
Чтоб вам хотя бы не проспать
Радение пристрастное.

Но нет возможности поднять —
И, спячкой избалованы,
Не станут слушать начинать,
Ненастьем зацелованы.

Уже готовится к зиме
Большеголовый маятник,
Зане воздвигнут на холме
Не выданному памятник.

А что до тайны, то она
К забывчивым причислена.
И так от нас отдалена,
Что звать ее бессмысленно.

Впустите лучше! — я продрог,
В бреду искал пристанища,
Всему та свете поперек, —
Уроки эти ранящи.

Упреки эти тем сильней,
Чем сердце в нас отважнее,
Чем ночь бессонная темней,
Чем клич ее протяжнее.

Отречься можно бы не раз —
Что проку в отречении,
Когда сгущается у глаз
Подводное течение —

И вот с алмазом изумруд
Держу уже в ладони я,
И это — пот, и это — труд,
Незримая агония,

Созданье темного нутра,
Стихии созревание,
Рыданье сердца до утра,
Утрат самосгорание,

Почти на грани бытия
Пример долготерпения,
Итог незыблемый чутья
И зренья обретение,

Где скупо форточку толкнешь,
Обидишься, приметишься,
Где впрямь аорту разомкнешь,
Но с истиною — встретишься.




Журнал "Дон" 10-12, 2015.



СОХРАНЯЮТ ДЕРЕВЬЯ СИЛЫ


Поэзия



Владимир АЛЕЙНИКОВ



СОХРАНЯЮТ ДЕРЕВЬЯ СИЛЫ

* * *


Гляди-ка в оба, да не сглазь –
Из озарений, из наитий
Она возникла, эта связь, –
Не задевай узлов да нитей.

Из бездны гибельной уйдя,
Она скрепит края столетий –
И только в трепете дождя
Её почует кто-то третий.

Не то сквозь сон она прошла,
Набухнув жилкою височной,
Не то скользнула, как игла,
В укрытье памяти бессрочной.

Песочной струйкою шурша,
Проникла в логово забвенья –
И вот, отвагою дыша,
Судеб распутывает звенья.

Водой проточною струясь,
Она размыла средостенья
И вышла, больше не таясь,
На свет, и с нею – обретенья.

За тканью времени живой
Растенья вздрогнут и воспрянут –
И вскинут вдруг над головой
Свой мир, и ждать не перестанут.

И то и дело, как ни строй
Воздушных замков очертанья,
В единый миг пчелиный рой
Сгустит былые испытанья.

И ты узнал их, видит Бог,
И вновь лицо твоё открыто, –
Они грядущего залог
И настоящего защита.


* * *


Для смутного времени – темень и хмарь,
Да с Фороса – ветер безносый, –
Опять самозванство на троне, как встарь,
Держава – у края откоса.

Поистине ржавой спирали виток
Бесовские силы замкнули, –
Мне речь уберечь бы да воли глоток,
Чтоб выжить в развале и гуле.

У бреда лица и названия нет –
Глядит осьмиглавым драконом
Из мыслимых всех и немыслимых бед,
Как язвой, пугает законом.

Никто мне не вправе указывать путь –
Дыханью не хватит ли боли?
И слово найду я, чтоб выразить суть
Эпохи своей и юдоли.

Чумацкого Шляха сивашскую соль
Не сыплет судьба надо мною –
И с тем, что живу я, считаться изволь,
Пусть всех обхожу стороною.

У нас обойтись невозможно без бурь –
Ну, кто там? – данайцы, нубийцы? –
А горлица кличет сквозь южную хмурь:
– Убийцы! Убийцы! Убийцы!

Ну, где вы, свидетели прежних обид,
Скитальцы, дельцы, остроумцы? –
А горлица плачет – и эхо летит:
– Безумцы! Безумцы! Безумцы!

Полынь собирайте гурьбой на холмах,
Зажжённые свечи несите, –
А горлица стонет – и слышно впотьмах:
– Спасите! Спасите! Спасите!


* * *


Славянский корень, тюркская закваска,
Степная, переимчивая Русь,
Да имени широкая огласка –
Откуда? – разбираться не берусь.

Достаточно почуять на приволье
Неясный зов – откуда он, скажи?
Давно уже чумацкой крупной солью
Засыпаны глухие рубежи.

Чужая кровь – куда она девалась?
Всегда её с избытком было встарь, –
Вот эта почва ею напиталась –
Всех ненасытней жертвенный алтарь.

Вот в этих толпах всё перемешалось –
Откуда в этих лицах, объясни,
Кочевий дух, которым надышались
Когда-то, в незапамятные дни.

Какая сила это замесила,
Расплавила и бросила в леса,
Где финские замшелые светила
Белёсые коптили небеса?

Всё это зримо – стало быть, творимо
Доселе с неизведанных времён, –
Я верю, что Москва древнее Рима,
А Киев раньше к жизни пробуждён.


* * *


Пусть я вам не нужен сегодня, покуда
Не вспомните сами, что жив,
Пусть ваши гортани столетья простуда
В сплошной превратила нарыв,

Пусть помыслы ваши недобрые скрыты,
А добрые все на виду, –
Сегодня мы с вами поистине квиты,
А прочего я и не жду.

Так спрячьте же толки небрежные ваши
Подальше, до лучших времён, –
Испившему темени горькую чашу
Не место у ваших знамён.

Оставьте всё то, что оставить хотели –
Авось пригодится потом –
Под спудом, – я помню снега и метели,
Обвившие сердце жгутом.

Я помню весь жар этой силы безмерной,
Идущей оттуда, куда
Ведёт меня ввысь из кручины пещерной
Встающая в небе звезда.

А вас, оголтелых, сощурившись гордо,
Пусть ждут на постах ключевых
Сыны Измаиловы – смуглые орды,
Скопленье племён кочевых.


* * *


Лишь глоток – лишь воздуха глоток,
Да от ласки влажный локоток,
Да пора – царица полумира
Под звездой в надменной высоте
Тянет руки в бедной наготе
К двойнику античного кумира.

На лице – смирения печать,
Чтоб судьбу смелей обозначать, –
Подобрать бы камни к фероньеркам! –
С виноградом вместе зреет гром,
Чтобы дождь, поставленный ребром,
Удивил павлиньим фейерверком.

На ресницах – мраморная пыль,
Колосится высохший ковыль,
Да венком сплетается полынным
Эта степь, истекшая не зря
Горьковатым соком сентября,
С шепотком акаций по долинам.

Не найти заветного кольца,
Не поймать залётного птенца –
Улетит с другими он далёко, –
В розоватой раковине дня
Слышен гул подземного огня,
Ропот слеп, как гипсовое око.

Станут нити в иглы продевать,
Чтоб лоскутья времени сшивать,
Изумлять виденьем карнавала,
Где от масок тесно и пестро
И пристрастья лезвие остро,
А участья как и не бывало.

Полно вам печалиться о ней,
Круговой невнятице теней, –
Не объять причины увяданья –
И в тиши, растущей за стеной,
Дорогою куплено ценой
Отрешенье – символ оправданья.


* * *


Где когда-то белел ковыль,
Летним снегом на землю падая,
С чумаками прошли не вы ль
Просто так – за морской прохладою?

Где когда-то трава была
Удалой тетивы опаснее,
Синева лишь туда вела,
Где свобода ещё прекраснее.

Как пушинку, что с губ не сдуть,
Оставляли улыбку кроткою –
И стекала отравы ртуть,
И расправа была короткою.

Присмотрись – там подков не счесть –
Шлях от тяжести чубом свесился –
И на счастье примета есть
В этих отсветах полумесяца.

Там лукавый прищурен глаз,
Чтобы, чаркой извечной потчуя,
Чтили степи, вздохнув не раз,
Небывалую славу отчую.


* * *


Дыханьем родины мне степь моя верна –
Милее лепета и заповеди строже,
Она дарована, смиренье растревожа,
И нежит жалостью, где дверь отворена,
Погудкой вспархивает, шороху родня,
Звенит над запахами, длительнее эха, –
И в будущем ты ангел и утеха,
Но прожитое ближе для меня.

Мелодии священные ключи
Найдём ли мы к окрестности звучащей? –
И в этой беззащитности щемящей
Не высветлить пред вечером свечи.

Не выстоять пред облаком реке –
И кровью, пробегающей по жилам,
В печали по курганам да могилам
Она воспламенится вдалеке.

Где столько навидался на веку,
Всё чаще око тянется к пернатым,
Привязанным к отеческим пенатам,
И хатам с огоньками к огоньку.

А степи не гадают по руке –
И мгла полынная со временем роднится,
Распахивая нотные страницы,
И смотрит маревом – и, вся накоротке,
Слетает заговором в музыке старинной,
Почти что тайною, где явь твоя – извне,
И в жизни, брошенной былинкой в стороне,
Во притче памяти былинной.

И негде выговорить: милая! – с луною
Ужель найдём прибежище меж нив,
Чтоб, головы повинные склонив,
Нездешней надышаться тишиною,
Иной совсем? – на то она и есть,
Чтоб выговору вечности остаться
И слову прозорливому раздаться –
В нём боль и честь.

И травы горькие мне кажутся добрей,
И странник их, как веру, обретает –
И мнится: нет уже ни снега, ни дождей –
А птицы певчие совсем не улетают.


* * *


Лишь затем, чтоб под ветром встать,
Сохраняют деревья силы –
И доспехи роняет рать,
Под корой напрягая жилы.

Желваками бугры вокруг
Перекатываются редко –
Разве кто-то окликнет вдруг,
Под подошвами хрустнет ветка.

Кто земных не носил вериг,
Тот ни вздоха не знал, ни взмаха, –
И закопан по горло крик,
Чтоб не выдал прохожим страха.

Отродясь не увидит тот,
Кто ночного не ведал хлада,
Как из сотов густых растёт
Ощущенье пустого сада.

Под горою приют найди
У реки или чуть поближе –
Если сердце живёт в груди,
Я глаза твои сам увижу.

Хоть слова различи во мгле –
Неужели не понял сразу
Полусонных огней в селе
Фризом вытянутую фразу?

Разгадать бы в который раз
Этой трепетной стон округи! –
Вроде, ты и фонарь припас –
Может, вспомнишь ещё о друге?


* * *


Кто птице подскажет, где время искать,
В котором свободно паренье?
Кто пламени сможет впотьмах потакать,
Покуда возможно горенье?

Кто рыбу направит на истинный путь
Меж гибельных рек или в море?
Кто почву прославит, чья щедрая суть
Окажется нужною вскоре?

Кому там покажутся эти слова
Излишними вроде на фоне
Распада и стона всего естества
И боли в гортани и лоне?

Каким же паскудам по нраву разлад,
Хребта и ключиц переломы
У грозной отчизны, что мор или глад
Снесёт, но вздохнёт по-другому?

Какая пылает над нами звезда,
Какие мерцают зарницы?
Эпоха рождается в муках, когда
Не читаны судеб страницы.

Но птица упрямая рвётся в зенит,
И по ветру вьётся косынка –
И кольцами бармица тонко звенит,
И сулица ждёт поединка.


* * *


Глаза приподняв непрошенно,
Стоишь до своей поры,
Где в самую глушь заброшены
Взъерошенные дворы.

Увенчан листвой редеющей,
Стоишь, не смыкая век,
Покой прозревая реющий
Над сонным слияньем рек.

Фонарь приподняв над бездною,
Стоишь в тишине ночной,
Поддержанный твердью честною
На шаткой тропе земной.

Всё то, что давно предсказано,
Пронизано до корней
Присутствием горним разума –
И чуешь его верней.

И кто-то с тобой беседует,
Звезду в небесах подняв, –
И что-то отсюда следует,
И знаешь, что сердцем прав.

Рассеяны в мире зёрнами
Все те, кто к тебе добры, –
И травами скрыты сорными
Отравленные пиры.

Засыпаны щели домыслов
Растений пыльцой сухой,
Привычность побочных промыслов
Гнилою полна трухой.

И рот не криви из прошлого
Среди потайных щедрот –
От зол толкованья пошлого
К истокам запрятан код.


* * *


На листах виноградных – налёт
Застоявшейся мглы поднебесной, –
Только солнышко слово берёт –
Норовит закрывать ему рот
Непогода с ухваткой известной:

Поскорее успеть заслонить
Просветленье, надежду на чудо,
Направление дум изменить –
И луча напряжённую нить
Бросить с маху в какую-то груду.

Так и в жизни случалось моей:
Сколько раз этот свет прерывали,
Что бывал мне родного родней,
Что питал меня только смелей
В дни, когда мне вздохнуть не давали!

Только душу не вытравить вдруг –
Не затем она в мире желанна,
Чтобы в новый не ринуться круг,
Чтобы речи прекрасный недуг
От невзгод не спасал неустанно.


* * *


Куда заглянули вы нынче, слова? –
Не в те ли бездонные воды,
Откуда вы черпали ваши права
По первому зову свободы?

И что же от ваших стенаний и слёз,
От музыки вашей осталось?
В разомкнутом небе – предчувствие гроз,
А в сердце – простая усталость.

Но смысл ваш подспудный не так уж и прост –
И мы не ему ли внимаем,
Когда норовим дотянуться до звёзд
И рокот морей обнимаем?

В листве и цветах средь биенья лучей,
Украсивших грешную землю,
Я ваше участье ещё горячей,
Ещё откровенней приемлю.

Но с вашей повадкой и с вашей мечтой
Не только улыбки знакомы –
И тот, кто лежит под могильной плитой,
Постиг наважденье истомы.

И я наглядеться ещё не могу,
Как день наклоняется к вишням, –
И век неизбежный в себе берегу,
Чтоб с честью предстать пред Всевышним.

Москва-Коктебель




Журнал "Нева" 2, 2016.



Стихи


ПРОЗА И ПОЭЗИЯ



ВЛАДИМИР АЛЕЙНИКОВ.



Владимир Дмитриевич Алейников — русский поэт, прозаик, переводчик, художник, родился в 1946 году в Перми. Вырос на Украине, в Кривом Роге. Окончил искусствоведческое отделение исторического факультета МГУ. Публикации стихов и прозы на родине начались в период перестройки. Автор многих книг стихов и прозы — воспоминаний об ушедшей эпохе и своих современниках. Стихи переведены на различные языки. Лауреат премии Андрея Белого, Международной Отметины имени Давида Бурлюка, Бунинской премии, ряда журнальных премий. Книга «Пир» — лонг-лист премии Букера, книга «Голос и свет» — лонг-лист премии «Большая книга», книга «Тадзимас» — шорт-лист премии Дельвига и лонг-лист Бунинской премии. Член редколлегии журналов «Стрелец», «Крещатик», «Перформанс». Член Союза писателей Москвы, Союза писателей XXI века и Высшего творческого совета этого союза. Член ПЕН-клуба. Поэт года (2009). Человек года (2010). Награжден двумя медалями и орденом. Живет в Москве и Коктебеле.


МУЗЫКА САДОВ


Послушай музыку садов —
С утра чириканье и щебет,
Как будто птицы средь трудов
Ее незримый облик лепят
И обсуждают на лету
Ее приметы и красоты —
И ты воспримешь высоту,
Где есть витающие ноты.

А там со стаями ворон,
Ее гармонию тревожа,
Уже проснется странный тон,
Поднявшись мучеником с ложа,
И растворится в серебре,
В текучей ртути небосклона,
Чтоб позже с дымом на горе
Поднять мятежные знамена.

Под купол выпуклый стремясь,
Восходит музыка над нами —
И есть осознанная связь
С ее наитьями и снами —
Причастность к миру обретя,
Даем ей имя не впустую
И окунаем, как дитя,
В купель крещенья золотую.

И вот нисходит благодать
На беспокойство и смятенье —
И чтобы Слово передать,
Она разрушит средостенья —
Ее расправлено крыло,
И все на свете ей по силам —
И разливается тепло
Огнем Божественным по жилам.


* * *


Тому, кто сам уже оставил впрок
Предтечей речи путаницу строк,
Тому, кто знал приметы одичанья
В загоне от молчанья до звучанья,
Тому, кто сам бывал себе законом,
Нередко — спящим, изредка — бессонным,
Тому, кто ведал то, к чему влечет
Душа, к чему судьба приволочет.

Стеченье обстоятельств не считай
Счастливым ни для мыслей, ни для стай
Пичужьих, то летящих на чужбину,
То чувств нежданных вызвавших лавину
В родных пределах, где и так в избытке
В любую пору милости и пытки, —
Не с миру ли по нитке собирать
Надежды на покой и благодать?

И потому — конечно, потому,
Что быть, как все, несладко одному,
Да и вдвоем, и целою плеядой,
Пусть непохожесть явится отрадой
Для сердца, — эти строки адресую
Тому, кто чует истину, кочуя,
Тому, кому сейчас не по себе,
Тому, кто завтра сам придет к тебе.


* * *


Дождем умытые листы,
Сиянье из-за окоема,
Из-за расплавленной черты,
Благая, пряная истома.

Какой-то, видно, есть резон
Стоять под струями прямыми,
Чтоб, отдышавшись, как сквозь сон,
Свое тебе промолвить имя.

И я мгновенно узнаю
Друзей возвышенных давнишних,
Преображавших жизнь мою,
В усталых яблонях и вишнях.

Как изменились вы, друзья,
Как постарели ваши лица! —
Но будут ваши жития
На клеймах памяти светиться.

В природе — свой извечный чин,
Как в храме — для иконостаса,
И предостаточно причин
Для слова, образа и гласа.

И лучше выразить, как есть,
Единство времени и доли,
Чем лавры в будущем обресть
И не избавиться от боли.


* * *


Как бы сказать мне о той, что любил,
Что возвратить не сумею?
Как я себя обреченно губил,
Маясь с душою своею!

Память о ней, породнясь со звездой,
Мне освещала дорогу,
Выйдешь — и обе стоят над водой, —
Господи, как это много!

Кровной ли тайны спасительный взгляд
Сердцем ловил, замирая?
Словно сквозь пламя бредешь наугад,
Вспыхнув — а все ж не сгорая.

Что это было? — какую же связь
Чуял, томимый бедою?
Обе сияли, над миром склоняясь,
Память — с высокой звездою.

Обе хранили и обе вели —
Дальше, туда, где светало, —
Смотришь — и вправду забрезжит вдали, —
Надобно было так мало!

Кто мне вернет эту память сейчас
Вместе с подругой-звездою?
Ищешь, и — пусто, и — слезы из глаз,
Полночь — да небо седое.


* * *


Посмотри-ка на холмы, посмотри —
Собери-ка до зимы фонари,
Чтобы новая не знала зима,
Где подъем и где обрыв у холма.

За холмами далеко, далеко
Разольется фонарей молоко,
Чтобы новые не знали снега,
Чья дорога и кому дорога.

Чья дорога, для кого и к чему —
Не припомню, не приму, не пойму,
Чья дорога, для чего и куда —
Все равно она уйдет навсегда.

Навсегда она уйдет все равно —
Что-то светится — фонарь иль окно?
Что-то в сумерках уже зажжено,
Что-то высится, с судьбой заодно.

Заодно оно с судьбой или нет —
Это ветер по холмам или свет,
Это свечку зажигать суждено,
Потому что за холмами темно.

Только ветер в темноте, только снег,
Столько лет уже прошло — целый век,
Только век почти прошел, — подожди —
Что за эхо там, вдали, впереди?

Чужеродною слыла меж химер
Пифагорова гармония сфер —
Притерпелась, обтесалась, ушла
В лабиринты, в тупики, в зеркала.

А теперь она дышать начала,
Отдышалась, ожила, тяжела,
А потом ее поди разбери —
Посмотри-ка на холмы, посмотри.


* * *


Нам с лихвой предначертано жить
Божества ключевым мановеньем —
Но скажи мне: к чему дорожить
Равноправия истовым рвеньем?

Ты ни в чем ничему не перечь —
Если выпадут чет или нечет,
Ведь из них ни один пренебречь
Не захочет и душу излечит.

Не чурайся же ветхих причин,
Проследив за мгновением каждым —
Не затем продолжаем почин
И в погоне нисколько не страждем.

Собирай-ка волхвов на совет —
Ведь давнишний испробован метод,
И всегда проверяем на свет
Равноденствия уровень этот.

Словно локон любовь теребит —
И, волокон свивая колечки,
Безутешно совсем норовит
Потушить нам венчальные свечки.

Прозвучат ли шаги вдалеке
Или счастию внемлет прохлада —
Не капризнее розы в руке
Своеволие Летнего сада.

Потому и не выдаст гранит
Примиренное веры условье,
Что его безвозвратно хранит
Многократной реки хладокровье.

Оттого и не ведаем мы,
Что под утро наигрывать лютням,
И ошибки страшатся умы,
Пребывая во времени смутном.

И припав к окрыленью в упор,
Растеряв и мольбы, и котурны,
Обреченности греческий хор
Пропадает под знаком Сатурна.

Не сердись понапрасну, Парис!
Будут нам и миры, и химеры, —
И давно уж за разум взялись
Афродита, Афина и Гера.


ЭЛЕГИЯ ПЕТЕРБУРГСКОМУ ДРУГУ


Тебе, далекий друг, — элегия сия, —
Да будешь счастлив ты на свете этом странном!
Давно к тебе прислушивался я —
В минуты горести, к мечтам спеша обманным,
На зная удержу, томленьем обуян,
Медвяным омутом заката не утешен, —
И если путь мой смутен был и грешен,
Движенья познал я океан,
Медлительную поступь естества,
В огне сощурясь, все же разгадал я —
И столько раз в отчаянье рыдал я,
Покуда горние являлись мне слова!

Ты помнишь прошлое? — трепещущий платок,
Что там, за стогнами, белеет, —
В нем женский в лепете мелькает локоток
Да уголек залетный тлеет,
В нем только стойкие темнеют дерева,
Подобны Бахову неистовому вздоху, —
Прощай, прощай, ушедшая эпоха! —
Но все еще ты, кажется, жива, —
Но все еще ты, кажется, больна,
Дыша так хрипло и протяжно, —
С тобою все же были мы отважны —
И губы милые прошепчут имена.

Есть знаки доблести: сирень перед грозой,
Глаза, что вровень с зеркалами
Блеснут несносной, каверзной слезой,
В костре бушующее пламя,
Листва опавшая, струенье древних вод,
В степи забытая криница, —
Душа-скиталица, взволнованная птица,
Скорбит о радости — который век иль год?
Есть знаки мудрости: биение сердец,
Что нас, разрозненных, средь бурь соединяет,
И свет оправданный, что окна заполняет,
И то, что в музыке таится, наконец.

Что было там, за некоей чертой,
За горизонтом расставанья?
Мгновенья близости иль вечности святой,
Предначертанья, упованья?
Предназначение, предчувствие, простор,
Высоких помыслов и славы ожиданье? —
С мученьем неизбежное свиданье
Да дней изведанных разноголосый хор, —
Что было там? — я руку протяну —
Еще на ощупь, тела не жалея, —
И вот встают акации, белея,
Сулящие блаженную весну.

Так выйди к нам, желанная краса, —
Тебя мы ожидали не напрасно!
В моленье строгие разъяты небеса,
Существование прекрасно!
Юдольный обморок, прозрения залог,
Прошел, сокрылся, в бедах растворился, —
И пусть урок жестокий не забылся —
Но с нами опыт наш земной и с нами Бог!
Давай-ка встретимся — покуда мы живем,
Покуда тонкие судеб не рвутся нити,
Покуда солнце ясное в зените
Из тьмы обид без устали зовем.

Не рассуждай! — поет еще любовь,
Хребтом я чувствую пространства измененья,
Широким деревом шумит в сознанье кровь —
К садам заоблачным и к звездам тяготенье,
Луна-волшебница все так же для меня
Росы раскидывает влажные алмазы
По берегам, где все понятно сразу,
В ночи туманной ли, в чертоге ль славном дня, —
А там, за осенью, где свечи ты зажжешь,
Чтоб разглядеть лицо мое при встрече,
Как луч провидческий, восстану я из речи,
Которой ты, мой друг, так долго ждешь.




Журнал "Дон" 1 - 3, 2016.



МЕЖ ПОЧВОЙ И СФЕРОЙ НЕБЕС


ПОЭЗИЯ



Владимир Алейников



МЕЖ ПОЧВОЙ И СФЕРОЙ НЕБЕС



* * *


Не твоя ли пора, состраданье,
Пробудилась? – я вправе спросить:
Укрепишь ли души ожиданье?
Новой жизни успеешь вкусить.

У Того, кто судьбой моей движет,
Есть в запасе и Слово, и взгляд, –
Мне-то ведомо, кто это нижет
Миг за мигом, все годы подряд.

Нарастанье, струенье, сгоранье,
Неизбежности ржавый налёт –
Уж не то ли пришло состоянье,
Что хранит, но за горло берёт?

У меня пониманья хватает,
Чтобы слух не рубить на корню, –
Кто по осени звёзды считает?
Голос крови ни в чём не виню.

Вросши в почву и вырвавшись к небу
Средь разрухи, спалившей нутро,
Никому я не пел на потребу –
Хлеб чужбинный ли, бес ли в ребро.

Никогда не терял я дыханья,
Даже в гибельной яви былой, –
Поруганье? – о, нет! – полыханье
Веры, выжившей там, под золой.

Как бы выразить суть этой воли,
Что с надеждой была заодно,
Что сомнений отведала соли
Там, где память стучалась в окно?

Потому-то любви и подвластно
Всё, что в мире дано мне сберечь, –
И, как встарь, отметая соблазны,
Обретает величие речь.


* * *


Горловой, суматошный захлёб
Перед светом, во имя полёта, –
И звучащие вскользь, а не в лоб,
Хрящеватые, хищные ноты.

Столько цепкости в свисте сплошном!
Льготы вырваны клювами в мире –
И когтистая трель за окном,
Подобрев, растекается шире.

Сколь же любы мне эта вот блажь,
Эта гибель презревшая хватка,
Эта удаль, входящая в раж,
Хоть приходится в жизни несладко.

Пусть сумбурен пичужий вокал –
Но по-своему всё-таки слажен,
Потому что жестокий закал,
Как ни фыркай, конечно же, важен.

И не скажешь никак, что отвык
От захлёстов капризных и ахов,
Потому что вселенский язык
Полон вздохов невольных и взмахов.

Мне сказать бы о том, что люблю
Этих истин обильные вести,
Но, заслушавшись, просто не сплю –
А пернатые в силе, к их чести.


* * *


Будто бы сверху,
Вне бухгалтерий и смет,
Как на поверку,
Пух тополиный – и свет,

Связаны прочно
С каждой частицей души,
Плещутся, точно
Вырвав своё: разреши!

Духом единым,
Искренне, как на духу, –
Как им, родимым,
Реется там, наверху?

Свыше так свыше –
Не уберечь никому,
Ветру за крыши
Рваться уже ни к чему.

Косноязычье,
Века хранящее дух, –
Полчища птичьи,
Вздох тополиный – и пух.

Всё это снова
Живо – и удержу нет, –
Верное слово,
Дух безграничный – и свет.


* * *


Я лето своё упускать не хотел,
Навёрстывал всё, что забросил, –
И ветер бывалый сквозь листья летел
Со взмахами крыльев и вёсел.

Вверху облака собирались гуртом,
Клубились дожди табунами, –
А море заботилось только о том,
Чтоб гребни вздымать над волнами.

Когда бы пространством не полнилась грудь
И уст не касалась свобода,
В напёрсток вместилась бы зрелости суть,
Погуще лежалого мёда.

И с норовом всё-таки выдался год,
Летящий над бездною смуты, –
Овечий иль козий, но вынес, – и вот
К душе прикипел почему-то.

Кыпчакская хватка и скифская блажь,
Славянская жгучая сила
Срослись – и так просто уже не отдашь
Того, что действительно было.

В крови остаётся на все времена
Звучащее сызнова слово –
И ветер летит, разбросав семена
Издревле идущего зова.


* * *


Тирсы Вакховых спутников помню и я,
Все в плюще и листве виноградной, –
Прозревал я их там, где встречались друзья
В толчее коктебельской отрадной.

Что житуха нескладная – ладно, потом,
На досуге авось разберёмся,
Вывих духа тугим перевяжем жгутом,
Помолчим или вдруг рассмеёмся.

Это позже – рассеемся по миру вдрызг,
Позабудем обиды и дружбы,
На солёном ветру, среди хлещущих брызг,
Отстоим свои долгие службы.

Это позже – то смерти пойдут косяком,
То увечья, а то и забвенье,
Это позже – эпоха сухим костяком
Потеснит и смутит вдохновенье.

А пока что – нам выпала радость одна,
Небывалое выдалось лето, –
Пьём до дна мы – и музыка наша хмельна
Там, где песенка общая спета.

И не чуем, что рядом – печали гуртом,
И не видим, хоть, вроде, пытливы,
Как отчётливо всё, что случится потом,
Отражает зерцало залива.


* * *


Откуда бы музыке взяться опять?
Оттуда, откуда всегда
Внезапно умеет она возникать –
Не часто, а так, иногда.

Откуда бы ей нисходить, объясни?
Не надо, я знаю и так
На рейде разбухшие эти огни
И якоря двойственный знак.

И кто мне подскажет, откуда плывёт,
Неся паруса на весу,
В сиянье и мраке оркестр или флот,
Прощальную славя красу?

Не надо подсказок, – я слишком знаком
С таким, что другим не дано, –
И снова с её колдовским языком
И речь, и судьба заодно.

Мы спаяны с нею – и вот на плаву,
Меж почвой и сферой небес,
Я воздух вдыхаю, которым живу,
В котором пока не исчез.

Я ветер глотаю, пропахший тоской,
И взор устремляю к луне, –
И все корабли из пучины морской
Поднимутся разом ко мне.

И все, кто воскресли в солёной тиши
И вышли наверх из кают,
Стоят и во имя бессмертной души
Безмолвную песню поют.

И песня растёт и врывается в грудь,
Значенья и смысла полна, –
И вот раскрывается давняя суть
Звучанья на все времена.


* * *


В той стране, где и ты живёшь,
Где прописан, как есть, бессрочно,
Ложку дёгтя добавят в ложь,
Что в меду загустела прочно.

В той стране, где и стыд, и срам
Побратались, как видно, сразу,
Посреди бесконечных драм
Вековая живёт зараза.

В той стране, где и суд, и честь
Перепутали и забыли,
Остановка такая есть
На всеобщем пути – в могиле.

В той стране всё давно вверх дном,
Там который уж год упрямо
Отрывают в песке речном
Иудейскую тетраграмму.

Там такие внедрят слова
И такие найдут мотивы,
Что изменишь ты чёрта с два
Мусульманские коррективы.

Там лебяжий витает пух
Птицы, съеденной от незнанья, –
Там славянский дождётся дух
Возрождения и призванья.


* * *


Для высокого строя слова не нужны –
Только музыка льётся сквозная,
И достаточно слуху ночной тишины,
Где листва затаилась резная.

На курортной закваске замешанный бред –
Сигаретная вспышка, ухмылка,
Где лица человечьего всё-таки нет,
Да пустая на пляже бутылка.

Да зелёное хрустнет стекло под ногой,
Что-то выпорхнет вдруг запоздало, –
И стоишь у причала какой-то другой,
Постаревший, и дышишь устало.

То ли фильма обрывки в пространство летят,
То ли это гитары аккорды, –
Но не всё ли равно тебе? – видно, хотят
Жить по-своему, складно и твёрдо.

Но не всё ли равно тебе? – может, слывут
Безупречными, властными, злыми,
Неприступными, гордыми, – значит, живут,
Будет время заслуживать имя.

Но куда оно вытекло, время твоё,
И когда оно, имя, явилось –
И судьбы расплескало хмельное питьё,
Хоть с тобой ничего не случилось,

Хоть, похоже, ты цел – и ещё поживёшь,
И ещё постоишь у причала? –
И лицо своё в чёрной воде узнаёшь –
Значит, всё начинаешь сначала?

Значит, снова шагнёшь в этот морок земной,
В этот сумрак, за речью вдогонку? –
И глядит на цветы впереди, под луной,
Опершись на копьё, амазонка.


* * *


Вот и вышло – ушла эпоха
Тополиного пуха ночью,
В час, когда на вершок от вздоха
Дышит лёгкое узорочье.

Над столицею сень сквозная
Виснет маревом шелестящим –
И, тревожась, я сам не знаю,
Где мы – в прошлом иль в настоящем?

Может, в будущем возвратятся
Эти шорохи и касанье
Ко всему, к чему обратятся,
Невесомое нависанье.

Сеть ажурная, кружевная,
Что ты выловишь в мире этом,
Если дружишь ты, неземная,
В давней темени с белым светом?

Вспышка редкая сигаретки,
Да прохожего шаг нетвёрдый,
Да усмешка окна сквозь ветки,
Да бездомицы выбор гордый.

Хмель повыветрит на рассвете
Век – железный ли, жестяной ли,
Где-то буквами на газете
Люди сгрудятся – не за мной ли?

Смотрит букою сад усталый,
Особняк промелькнёт ампирный, –
Пух сквозь время летит, пожалуй,
Повсеместный летит, всемирный.

Вот и кончились приключенья,
Ключик выпал, – теперь не к спеху
Вспоминать, – но влечёт мученье –
Тополиного пуха эхо.


* * *


Три дня и две ночи не ливень – потоп,
Ревущее месиво глин,
Безумие с гор, и угар из чащоб,
И вязкий озноб из долин.

Могло быть и хуже, да что-то спасло,
Хотя и куражилась мгла,
И нечто поодаль росло и росло,
И страх проступал из угла.

И не было, кажется, дома вокруг
Без плещущей всюду воды –
Ненастье ненастьем, но юг – это юг,
А он не допустит беды.

А он не желает, чтоб столько людей
В унынье впадали и грусть,
А он никогда не кусает локтей,
Давно затвердив наизусть

Молитву такую, где, может быть, нет
Излишне затейливых слов,
Но есть откровенность, и вера, и свет,
И к небу взлетающий зов.

И вот обомлела уже чернота,
Обвисли сырые мешки,
В которых копилась бы впрок маета,
И лопнули грома белки.

И молний клубки откатились назад,
В бездонность своих кладовых –
И, чуду навстречу, в измученный сад
Я вышел – и ветер затих.

Хоть есть облака – непохоже на дождь:
Знать, их неспроста расслоил
Небесного воинства доблестный вождь –
Архистратиг Михаил.


* * *


Не осталась игра игрой,
Как бывало ещё вчера, –
За Святою встают горой
Неоправданные ветра.

То-то будет ещё клонить
Седину на холмах полынь –
Только некого нам винить,
Если чувствуем лунь да стынь.

Придорожный хохлатый куст
Запылённым тряхнёт вихром –
Да тревожный взметнётся хруст
Вслед за птичьим крутым пером.

И кому мне сказать о том,
Что я вижу вон там, вдали,
На откосе застыв пустом
Киммерийской сухой земли?


* * *


Ты думаешь, что праведнее дни,
Когда они свободны и спокойны –
И, может быть, внимания достойны,
Которое до сей поры в тени.

И к свету вырывающийся строй,
Звучание, видение, сиянье,
Неспешные зовут воспоминанья
К тебе, – и вот осеннею порой

Ты слушаешь, как листья шелестят
И моря нарастает гул могучий –
И вновь среди мгновений и созвучий
Созвездия о чём-нибудь грустят –

Хотя б о том, что путь твой горек был,
Да сладостью прозрений был отмечен
И радостью земной очеловечен,
Чьей сущностью дышал ты и любил.


* * *


Необозримое пространство,
Степная родина души,
Неизъяснимое убранство,
В котором дали хороши.

Перерожденье, наслоенье
Чертогов пепельно-седых,
Полётом птичьим упоенье,
Роенье, бьющее под дых.

Реки журчащее раченье
О том, кто ночью в ноябре
Открыл бессонное значенье
Лучей, встающих на заре.

Непринуждённее, чем прежде,
Разъято дрёмы торжество
Чутьём, протянутым к надежде,
Наитьем, с коим – волшебство.

Ещё присутствуя в природе,
Тепло уходит под шумок –
И холодов, некстати вроде,
Уже сквозит полунамёк.

Там света с тьмой чередованье,
Провалов смутных и высот –
Ну что ему очарованье
Спасённых памятью красот?


* * *


Не пытайся – и прочим открой,
Чтобы зря не старались, бедняги, –
Поспешать за ненастной порой –
Не угонишься ведь за игрой
Этой мглы, этой истовой влаги.

Так не лучше ли нам переждать
Это время, где сумерки скоры
И не любят себя утруждать,
Восприятьем души награждать,
О которой бессмысленны споры?

Шорох листьев под самым окном
Разрастётся до самого моря –
Всё вверх дном на земле, но в одном
Нити сходятся – в мире чумном
Нет причины бродить на просторе.

Ветер дунет – и лист улетит
Не куда-нибудь в даль, а поближе,
К тем, кто вспомнят, и к той, что простит,
К той черте, за которой грустит
Только снег, навостряющий лыжи.


* * *


Затверди про себя, живой,
Этой песни мотив простой,
Что, вовсю шелестя листвой,
Болтовнёй не бывал пустой.

В тесноте, в пестроте мирской
Шевели-ка губами, друг,
Не смешав со своей тоской
Всё, что видишь лишь ты вокруг.

С высоты, что всегда с тобой,
Посмотри на земные дни –
Вот и слышишь внизу прибой,
Щурясь разом на все огни.

Вот и станешь брести порой
Не туда, куда все идут,
А туда, где порыв и строй
Новый век за собой ведут.

Вот и сможешь своей судьбой
Доказать на особый лад,
Что нельзя повторять гурьбой
То, чему от рожденья рад.

Под чужой не лежал пятой
Этот равный спасенью свет,
Что вернётся ещё, – постой,
Хоть полслова скажи в ответ!


* * *


Эти выплески сгустками крови
Стали вдруг – пусть вам это не внове,
Пусть ухмылки у вас наготове
И скептически стиснуты рты –

Не достаточно, видно, панове,
Было дней, чтобы клясться в любови,
И теперь поднимаете брови,
Распознав изумленья черты.

И поэтому может случиться,
Что ещё захотите учиться
Незапамятным светом лучиться,
На досуге стихи сочинять
О таком, что давно мне известно,
Что листвою шумит повсеместно, –
И вдобавок скажу, если честно, –
Не сумеете душу понять.

Пусть, раскинув стволы над оградой,
Будет сад мне земною отрадой,
Будут годы сплошною шарадой,
Чью разгадку попробуй и ты
Отыскать, если это возможно,
Если сердце забьётся тревожно,
Если всё, что я пел – непреложно
В осознанье своей правоты.

Коктебель–Москва







"Причин прощупывая пульс". Стихотворения


Владимир АЛЕЙНИКОВ
ПРИЧИН ПРОЩУПЫВАЯ ПУЛЬС

 

ИЗ ЛЕТ БЫЛЫХ

Кому не пели соловьи?
Мы выпили по капле
Ресницы мокрые свои
И поняли – не так ли? –
Что этот лес из лет былых,
Помянутых в рассказе,
Благословен для нас, иных,
И ясен в первой фразе.

Он всеми помыслами там,
В покинутом далече,
И так и тянется к устам
Окрестностями речи,
Чтоб этот год и этот дом
И гроз долготерпенье
Увитым розами жезлом
Сменили омертвенье.

Причин прощупывая пульс,
Найдешь ли ты сегодня,
В наивном выговоре пусть,
Присутствие Господне,
Чтоб слово, сказанное нам,
Теперешним и мудрым,
Росло, как лес, по сторонам
И радовало утром?

Тетрагональная тетрадь
Заполнена на ощупь,
Как будто твердь и благодать
Смятение полощут –
И счет поступкам в тягость мне,
И нету избавленья
От этих родственных весне
Примет благодаренья.

Камедью вишни изошли
На юге приютившем –
И вышли, а не снизошли,
К считаемому бывшим –
И смотрит прошлое на нас,
И жест его сдержали
Уже увиденные раз
Державные скрижали.

И бродит где-то рядом с ним,
Угадываем смутно,
Незаменимый аноним,
Теряясь поминутно,
Чтоб, с нотной грамотой листвы
Приученные знаться,
Его не спрашивали вы,
Куда ему деваться.

Знавал и я его давно –
А нынче в осужденье
Деревья плещутся в окно
И ленное владенье –
И нет названья для лица,
Что выглянет так редко, –
К ногам катился мудреца
Динарий ариэтки.

Так царствуй, память, наяву
Звездою незабвенной!
Еще я мысленно живу
Порою сокровенной –
А время сотканную нить
Напрячь не позабыло,
Чтоб книгу давнюю открыть
Заветами Сивиллы.

-


НА ОКРАИНЕ СЛОВ

Ты живешь на окраине слов,
Где в ночи шевелится листва, –
Отчего же не вспомнится вновь
То, чем чуткость, к примеру, жива?
Отчего же как часть высоты,
Пламенеющей нехотя днесь,
Выступают из лета цветы,
Поднебесья украсивши весь?

Зацелованный мальвами сад
Еле дышит – а время не ждет –
И с тобою сдружившийся взгляд
Не привык огорчать наперед, —
Примечая, как червь или плод
В поединке своем победят,
Отличаешь ты меры оплот
От широт, что ведут и щадят.

Учащенное сердце скорей
Восприятию выстроит лад –
И как смотрят на брег с кораблей,
Я с собой ощущаю разлад –
Значит, незачем с крыши моей
На округу глядеть и глядеть,
И смыкаются дали темней,
Чтобы тайну, быть может, воспеть.

Что же долго так в этом году
Добирался ты, друже, сюда?
Иль судьба поджидала звезду
И сюда покатилась звезда?
Покатилась, упала, взошла,
Заповедную грань одолев, –
И, веленью вверяя тела,
Перед нею смиряется Лев.

И туда ты вгляделся как раз,
Где разбег приторможен земли,
Там, где устья днепровского лаз
Урезонил навек корабли, –
Там театров оптических час
Вроде пробил, на убыль уйдя, –
И, чтоб вымолить счастье сейчас,
Не хватало мне даже дождя.

Там заката широк оксамит,
И разбег сухотравный велик,
И присутствие моря томит,
И гортанный рождается крик,
И пространство, не знавшее стен,
Разрывает подарок степной,
Где ясней и доходчивей всем
Надхождение стени иной.

Ах, бурьяна таманского ворс,
Перемирие желтых стеблей!
Воспретят ли Даждьбог или Хорс
Покоренье благих пропилей?
Где акрополь – белеющий лунь –
Представал в невозможной красе,
Вероломную пестрядь июнь
Рассовал наугад вдоль шоссе.

Где колонн возвышался канон,
Поднимаются горы вдали,

Чтобы этот прощальный поклон
Мы для муз беспечальных нашли,
Чтобы в наших мучениях впредь
Уживались и сумрак, и свет,
И толикая виделась твердь,
Где окна потаенного нет.

Виновато ли сердце теперь,
Что отрывисто дышащий хлад
Городит очертанья потерь,
Нетопырь пролетает чрез сад?

Я-то знаю, что мы не в гостях,
И затеи еще не во мгле,
И придется нам прок в новостях
Почему-то любить на земле.

Застывает роса второпях,
Привыкая забывчиво спать,
Но и промах и лемех в степях
Не пожалуют каждую пядь –
Где не сжата пощады щепоть,
До поры торжествующий сев
Охраняя как дух свой и плоть,
Околесицей сдерживай гнев.

Раскошелив Тамань на ветру,
Боевая тревога дремот
Обнимает деревьев кору
И картавое бремя широт, –
Я не только живу наверху,
Чтобы честь за версту узнавать
И в порыве своем ко стиху
У колодца в степи колдовать.

И не только я в белом луче,
Ковылем подпоясан худым,
И ладони лежат на плече,
И печаль убаюкивал дым, –
Не дожди меня в ночь уведут,
И калитка не сказку шепнет –
Только, если водой разольют,
Кто ушедшее время вернет?

Ну а если на Север взгляну,
Где оставил, обрел, растерял
Растяжимую ширью страну,
Одержимости зрю ритуал, –
И мятущейся гарью холмов
Набегает на осень Москва,
И смежаются крыши домов,
И потешность умов здорова.

До чего же люблю силуэт,
Величавый колышущий лоб,
И доверчивый волчий билет
Аргентинского танго взахлеб!
Или ртуть электричек уйдет,
Затопив подъездные пути, –
И почти примиряется тот,
Чьи пророчества вновь перечти.

До чего увела свысока
Удивленную братию ты,
Если, бросив себя на бока,
Прямиком простираешь мосты –
У тебя и река, чтобы вплавь,
И при случае – голову с плеч, –
Но со мною ты все ж не лукавь –
Не тебе ли излучиной лечь?

О рачительный лепета пот,
Простодушия бренная рань,
Где и так, что ни шаг, эшафот
И до прав дорывается брань, –
Как рубахи к заутрене, спят
Над корыстью твоей облака,
И одежду надежды до пят
Ты не прячь, почивая пока.

Удержи, государыня, гнев,
Отыщи дорогую красу
В этом скорбном явлении дев,
Теремах и лесах на весу,
Чтобы, ахнув над хохотом зим,
Пронеслось над тобой воронье
И совиная невидаль с ним
Уходила скорей в забытье –

Опуская глаза и весло,
На челне среди рек и морей
Поплыву, умудренный зело,
Во пределах отчизны моей,
Чтобы чуять готуемый ков
Над приютом осенним моим,
Чтобы жить на окраине слов,
Сохраняя почтение к ним.



* * *

Так в этом октябре молчанье совершенней –
Забытым колоколом зыблется туман,
И ангел ввечеру, хранитель утешений,
Огни уже зажег и выманил обман.

А надо бы идти над реками степными
За жреческим дождем – да жребий не таков,
Как в прежние годы с их мыслями родными,
Когда разгульный строй я видел чудаков.

И, может быть, тогда постигну отдаленье –
А свечи подождут – и слышатся едва
Явившиеся мне в рассветное даренье
Не сбывшиеся там заветные слова:

Пусть в жизни прячут зло, как выцветшую розу,
И жало змиево не жалоба смычка –
Пою красы твоей последнюю угрозу,
Последнюю грозу, как зов издалека.



ПРИЧАСТНОСТЬ К СТАЯМ

Повторения выговор кровный
Мне напомнил о доле племен,
Чтобы чувствовал выбор неровный
И очнулся, грозой опален, –
Раболепная лепта нагорий
В этот список давно внесена,
Чтобы жаловал дружбою вскоре
И от тяжбы щадил рамена.

И намучившись нынче со взмахом,
Расстоянье вполне одолев,
Перелетным приходится птахам
Привыкать к осыпанью дерев, –
Да откуда за птицею птица
Возникают над Югом, крича,
Чтобы Север не мог позабыться,
Где лишились тепла сгоряча?

Ведь не столько они виноваты,
И уже примириться должны
С тем, что все от рожденья крылаты,
И от этого нет им вины, –
И тогда разрешится, пожалуй,
Неземная загадка высот –
Семизвездье Медведицы Малой
Напоило их сутью красот.

Этот жест, повторяемый часто,
Обозначил судьбу навсегда –
Послушанье павлиньего царства,
Обретенную краску стыда,
Голубятен забытую Трою,
Воробьев невеликий уют, –
И причастности к стаям не скрою,
Даже если они не поют.

Мне теперь остается, наверно,
Подобрев, на себе испытать
Лишь во сне уясненный мгновенно
Летаргический способ летать, –
И тому, что случится, случиться –
Не с тебя ли как с гуся вода? –
И напеву нельзя позабыться,
Если он дотянулся сюда.

Или облачной тайны пустыни,
Исчезающей там, вдалеке,
Никогда уж не встретишь отныне
С тополиною веткой в руке?
Со слепым ты не бросишь немого!
Вот и мы пребываем в ночи –
И какое-то вещее слово
Произнесть ты меня научи.

Ты явилась, как исповедь лета,
И опять меня манишь и ждешь –
Если к вечеру мало нам света,
Ты в очах его сразу найдешь

Или выглянешь вдруг из потемок,
Приподняв полукружья бровей,
Несуразна, как гадкий утенок,
И прекрасна повадкой своей.

И пускай изгоняем из виду
Истомленный отчаяньем след
Лебединого зова Обиды
Из подверженных прошлому лет, –
Ни за что мне с тобой не расстаться –
Знать, и впрямь не грустнели ничуть –
И всегда позволяет собраться
Предназначенный Господом путь.

Это шествия шаг невесомый
Над увиденным нами вокруг,
Это вести для выси искомой,
Озаряемый песнями юг, –
Цену звонкому слову я знаю,
Принимаю в нем все, что ни есть, –
И затверженность эта земная
Остается незыблемой днесь.



* * *

Я выбрал этот смысл, как похвалу,
И речь моя да будет мне отрадой –
Три яблока на вздыбленном полу,
И стон лежит раздробленной тирадой.

Три яблока округлые в горсти,
Единожды увиденные прежде, –
И ты, моя родная, не грусти,
Смутившаяся в дымчатой одежде.

Когда же отчуждение уймет
Свою перенасыщенную тягость,
Я выскажу и лепет, и полет,
Имеющие сущность и двоякость.

Я выберу, поскольку уж привык
Ответствовать осознанности сада,
Изведанный и праведный язык –
И более загадывать не надо.

И пристальнее вглядываюсь я
В доставшееся сызнова наследство –
О странная, наивная семья,
Впадающая в крайности и в детство!

И, может быть, познаем благодать,
Явившуюся к нам, как месяц ясный, –
Но все же ни за что не распознать
Картины жизни, странной и прекрасной.




Журнал "Зинзивер" 2 (82), 2016.



Звон изначальный


Перекличка поэтов


Владимир АЛЕЙНИКОВ
Родился в 1946 году. Поэт, прозаик, переводчик, художник. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Звезда», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.



ЗВОН ИЗНАЧАЛЬНЫЙ
 
* * *

Посмотри: расцветает миндаль —
И гнездо забытья розовато,
Будто не к чему помнить печаль —
Ведь звезда, как всегда, виновата.

Расцветает миндаль за окном,
Как родник многоструйный, целебен,
Словно храм в расставанье земном,
Точно в нем отслужили молебен.

Словно звон услыхал за стеной
В колокольцах воздушной купели —
Сколько б ни было сердца со мной,
Только верность хранила доселе.

Нашепчи мне, раскинутый куст,
О тоске — о кольце с аметистом —
Чуть белес, лиловат, златоуст
В лепетанье листов шелковистом.

Прошепчи хоть подобие слов,
Лишь зачин убаюканной песни, —
Чтобы не был непрошенным кров,
Из упрямства, как Феникс, воскресни.

Как пчела прилетает к цветку,
Я тянусь к тебе, Свет Воскресенья, —
До сих пор ты один на веку,
Без тебя я не мыслю спасенья.

Так возвышен и столь приземлен
Всею сутью завидной неволи,
Ты живешь, словно сдержанный стон
Порывавшейся свидеться боли.



* * *

Для бабочки в мае огромный простор
Не нужен — она домовита, —
Пусть сад раскрывает цветущий шатер —
Она-то никем не забыта!

Она успевает цветы навестить,
Сложить бархатистые крылья —
И, если откажется с нами грустить,
Уходит танцующей былью.

Узорчатым шелком приманивать глаз
Она, долгожданная, рада, —
В последний — быть может, единственный раз —
Прозренья раздастся тирада.

Ведь бабочке этой не место в стихах,
Ее наважденье бескрайне! —
И вот промелькнуло лукавое «ах!» —
Туда, к неразгаданной тайне.

Ты вновь, как и встарь, донимаешь меня,
Ушедшая павою фея,
В тени предвечерья иль в логове дня,
Где рвется к супругу Психея.

Ты голову чарами мне не морочь,
Виски не тумань сединою
И лучше не мучь — но еще напророчь,
Чтоб сердце осталось со мною.

Свирель мою хриплую где-то услышь —
И, голосу чутко внимая,
Запомни: твоя безраздельная тишь
Ранима, как бабочка в мае.

И вьется созданье, в лучах трепеща,
Да бьется в цветах многоликих,
Как рвутся рубахи и полы плаща
При шпаге и прочих уликах.



* * *

Утром жемчужным, в час пробужденья,
Думать отрадно мне о былом —
Что ему нужно? — миг зарожденья
За небосклоном, как за столом,
Добрый хозяин вешнего сада,
Старый знакомец, — ах, погоди!
Что за наивность? — лучше не надо:
Слышишь — забилось сердце в груди?

Утром жемчужным, утром прохладным,
Скифским укрытьем полуседым,
Жестом недужным, словом превратным
Брезжит над нами призрачный дым —
То он, как старец, бороду клонит
К вишням цветущим и миндалю,
То он в обнимку с горлицей стонет
И вопрошает: вправду люблю?

Свищет синица, горлица плачет,
Гул нарастает валом морским —
Кто это знает? — что это значит?
Что называют счастьем людским? —
Шум воробьиный, крик петушиный,
Звон изначальный, — кто бы ни спас,
Там, за оградой, тихой машиной
Сдвинулось с места что-то сейчас.

Крик петушиный, щебет пичужий,
Лепет отпетый, ропот в глуши, —
Встань, как впервые, меж полукружий —
И пробуждайся, и соверши,
И расскажи им, нежным и дружным
Вишням цветущим и миндалю,
Как же дышалось утром жемчужным, —
И отвечаешь: вправду люблю!



* * *

Цветы еще не встречены теплынью,
Гостями, что попали в круг семьи, —
Вульгарною школярскою латынью
Гурьбою щеголяют воробьи.

Весна еще, как страсть, неощутима,
Светило где-то прячется от нас.
И следствие хлопот необратимо —
Пускай его постигнет невеглас.

И это двуязычие — прохлады
И брезжущего сговора садов —
Такие обозначило рулады,
Что сразу я прислушаться готов.

Свежи еще несчастий полумеры —
И, памяти словарь перелистав,
Ищу необъяснимого примера,
Событий и химер полуустав.

Я горе понимаю с полуслова —
Куда как приосанилось опять!
Как любит безнадежно и сурово
Перуны неизменные метать!

По-вражески уронит полуимя,
Нетронутый присвоив талисман, —
И дышишь ты желаньями благими,
И горек расставания туман.

Хотелось на живую только руку
Прорехи нитью Парок мне зашить —
И вспомнил я недобрую науку,
И понял я, что некуда спешить.

И молча я встречаю в отрешенье
Бессрочный одиночества призыв,
И чувствую: исчезли прегрешенья —
И голос мой немотствующий жив.



* * *

Как странно в одиночестве своем
Искать неумолимую дорогу,
Ведущую к надменному итогу,
Где судят нас, — ведь были мы вдвоем!

Нахлынувшего чувства не сдержать —
Сближение тогда неповторимо,
Когда в груди, как таинство, хранимо —
А рук уж ни за что нам не разжать.

Утешь меня хотя бы тем, что въявь
Жива еще и странствуешь по свету,
Как птица, отыскавшая примету
Участия, — его-то ты и славь.

Оно уже настолько велико,
Что, мир души сияньем заполняя,
Подъемлется, сердца воспламеняя, —
А верность достается не легко.

Так в комнату внесенная свеча
Обитель эту светом озаряет —
И мучится, покуда не узнает,
Зачем она в ладони горяча.

Так пламя негасимого костра
Согреет леденеющие щеки —
За то, что были слишком одиноки
В извечном постижении добра.

И смотришь сквозь растущие цветы,
Застигнута метелью лепестковой,
Туда, где к первозданности рисковой
Воздушные протянутся мосты.



* * *

Одна половина луны — надо мной,
Другая — во ртах у лягушек, —
И воздух, не вздрогнув, томит пеленой,
Завесой пространной иль думой одной,
Дыханье стеснив, как окно за стеной,
Как очи в любви у подружек.

Одна половина лица — на виду,
Другая — в тени невесомой, —
Не лай ли собачий звучит на беду,
Не конь ли незрячий идет в поводу
У месяца мая в забытом саду,
Где созданы ветви истомой?

Где сомкнуты веки и ветер пропал,
Ушел отдышаться к собратьям,
Не сам ли очнулся и вновь не упал —
И к этому саду всем телом припал —
И в листьях зеленых глаза искупал,
Как будто тянулся к объятьям?

Не смей возражать мне — ты не был со мной,
Не видел ни сумерек зыбких,
Где пух тополиный, как призрак родной,
Напомнил дождю, что прошел стороной,
О звездах, — ни звезд, — и зачем, как больной,
Бормочешь, слепец, об ошибках!



РОЖДЕНИЕ ГАРМОНИИ

На склоне мая, в неге и в тиши,
Рождается неясное звучанье, —
Но думать ты об этом не спеши —
Забудешь ли напрасное молчанье?
Запомнишь ли все помыслы его,
Оттенки безразличные и грани,
Как будто не случалось ничего,
К чему б не приготовились заране?

Желаешь ли прислушаться сейчас?
Так выскажись, коль радоваться хочешь, —
Не раз уже и веровал, и спас, —
О чем же вспоминаешь и бормочешь?
Ах, стало быть, не к спеху хлопотать —
У вечера на всех простора вдоволь,
И воздух есть, чтоб заново шептать
Слова сии над россыпями кровель.

Холмы в плащах и в трепете река
Весны впитают влагу затяжную —
И жизни зелье выпьют до глотка,
Чтоб зелень им насытить травяную, —
И вербы, запрокинутые так,
Что плещутся ветвями по теченью,
Почуют знак — откуда этот знак?
И что теперь имело бы значенье?

Пусть ветер, шелестящий по листам,
В неведенье и робок, и настойчив —
И бродит, как отшельник, по местам,
Где каждый шаг мой сызмала устойчив, —
Еще я постою на берегу —
Пусть волосы затронет сединою
Лишь то, с чем расставаться не могу, —
А небо не стареет надо мною.

Как будто ключ в заржавленном замке
Неловко и случайно повернулся —
И что-то отозвалось вдалеке,
И я к нему невольно потянулся —
И сразу осознал и угадал
Врожденное к гармонии влеченье, —
Звучи, звучи, отзывчивый хорал,
Оправдывай свое предназначенье!

А ты, еще не полная луна,
Ищи, ищи, как сущность, завершенность,
Прощупывай окрестности до дна,
Чтоб пульса участилась отрешенность, —
Что надобно при свете ощутить,
Набухшие затрагивая вены? —
И стоит ли вниманье обратить
На тех, кто были слишком откровенны?

И что же, перечеркивая тьму,
Сбывается растерянно и властно,
Как будто довелось теперь ему
О будущности спрашивать пристрастно? —
Присутствовать при этом я привык,
Снимая летаргии оболочку
С округи, — и, обретшую язык,
Приветствую восторженную почку.

Теперь дождаться только до утра:
Проснутся птицы, солнце отзовется —
И в мире ощущение добра
Щебечущею песнью разольется, —
И сердце постигает бытие
С единством Божества неповторимым,
Обретшее прозрение свое
В звучании, гармонией даримом.



ВЕЧЕРНИЙ ДОЖДЬ

Не только с мокрою листвой
Он всласть натешится высоко,
Играя с нею, как с плотвой,
В необозримости потока.

Не только в лоне тишины
Он вмиг подметит разногласья —
И посчитав, что не нужны,
Ее нарушит в одночасье.

И, на щедроты не скупой,
Звеня воздушными цепями,
Зовет сады на водопой,
Согнав их в стадо со степями.

Течет живьем по желобам
Благословенная водица —
И барабанит по столбам,
Где фонарям пора гнездиться.

Струясь отвесно по стене,
Прохладу стекол ощущая,
Он сам доверится вполне
Тому, кто смотрит, защищая.

Тому, кто в памяти своей
Его оставит, как событье,
Он впрямь поверит плотью всей,
Лишь суть нащупывая нитью.

Он так хотел бы перестать
Смущать отшельника слезами —
И, чтобы вечер скоротать,
В сирень зароется глазами.

Но там — чего там только нет! —
И только зеркало вздыхает
И отражает силуэт,
В котором страсть не утихает.

И различаешь ты вне тьмы:
Черты, не тронутые болью,
Алмазом врезаны в умы,
Морской забрызганные солью.

И если исподволь извлечь
Неприхотливую цевницу.
Похитить — не предостеречь —
Дерзнешь спартанскую царицу.

Пред нею разве устоишь? —
И, отмахнувшись вдруг от кары,
Ее истомой напоишь —
О, всеобъемлющие чары!

Не говори, что хороша, —
Ей похвалы твои не лестны —
Пусть соглашается душа,
Что вам обоим в мире тесно.

Не говори, что никогда
Тебе любви ее не хватит, —
Она в соблазнах, как звезда,
С другим зрачки еще закатит.

Благодари за свет, за связь, —
Да воздадут хвалу Елене,
Губами оба наклоняясь,
Сирень к дождю — и дождь к сирени.



ДОМ

Где солнца явленье, как выварка соли,
В кипящей от счастья садов гущине
Иглою коварства кольнуть не позволю
Крамолу пространства, — ведь силы при мне.

Пусть яма воздушная, вроде ловушки,
Разбросанных в небе летающих ждет —
Еще на реке распевают лягушки
И ближе к полудню паденье не в счет.

И думы, в отличье от мыслей невнятных,
Забытых, как листья, в скупой синеве,
Яремными венами лоз виноградных
Протянутся к дому — к его голове.

Ему не впервой, отодвинувши шторку,
К затылку прикладывать влажность теней —
И гостеприимство войдет в поговорку —
Ведь он, как хозяин, скучает по ней.

Он взваливал на плечи наши разлуки,
Забыв, что смешон, и признав, что нелеп, —
Он так по-отцовски протягивал руки
И даже сегодняшней выпечки хлеб.

Он выразил окнами волей-неволей
Все то, что слыхал в фортепьянных азах, —
И как-то сдружился с неслыханной долей,
И выплакал очи, и вырос в глазах.

И если сейчас, отстранясь от разбоя,
Себя он по-прежнему в жертву принес,
Стеной защитив и всецело с тобою,
Ты с ним воедино? — ну что за вопрос!



* * *

Есть состояние души,
Непостижимое для многих, —
Оно рождается в глуши
Без лишних слов и правил строгих.

Оно настигнет наобум,
Неуловимо-затяжное, —
И там, где явственнее шум,
В листве встречается со мною.

Переливаясь через край,
Оно весь мир заполонило —
И в одиночестве решай:
Что сердцу бьющемуся мило?

Покуда дождь неумолим
И жребий брошен, как ни странно,
Бессонный мозг заполнен им,
Как храм — звучанием органа.

Давно разбухшая земля
Уходит в сторону прибоя,
Как будто смотрят с корабля
На брег, прославленный тобою.

Среди немыслимых запруд
Есть что-то, нужное влюбленным,
Как будто лебеди живут
За этим садом затененным.

И, словно в чем-то виноват,
Струится, веку в назиданье,
Слепой акаций аромат,
Как предвкушение свиданья.

Велик страдальческий искус —
Его почти не замечают —
И запах пробуют на вкус,
И вкус по цвету различают.

И в небесах без тесноты
Непоправимо и тревожно
Пустые тянутся мосты
Туда, где свидимся, возможно.

И как собою ни владей,
В летах увидишь отдаленье,
Где счастье прячут от людей,
Но прочат нам его в даренье.




Альманах "Эолова арфа" 8.



Элегия


Поэтический венок разных поэтов Анатолию Шамардину



Владимир АЛЕЙНИКОВ



 ЭЛЕГИЯ


Кукушка о своём, а горлица — о друге,
А друга рядом нет —
Лишь звуки дикие, гортанны и упруги,
Из горла хрупкого летят за нами вслед
Над сельским кладбищем, над смутною рекою,
Небес избранники, гонимые грозой
К стрижам и жалобам, изведшим бирюзой,
Где образ твой отныне беспокою.

Нам имя вымолвить однажды не дано —
Подковой выгнуто и найдено подковой,
Оно с дремотой знается рисковой,
Колечком опускается на дно,
Стрекочет, чаемое, дудкой стрекозиной,
Исходит меланхолией бузинной,
Забыто намертво и ведомо вполне, —
И нет луны, чтоб до дому добраться,
И в сердце, что не смеет разорваться,
Темно вдвойне.

Кукушка о своём, а горлица — о милом, —
Изгибам птичьих горл с изгибами реки
Ужель не возвеличивать тоски,
Когда воспоминанье не по силам?
И времени мятежный водоём
Под небом неизбежным затихает —
Кукушке надоело о своём,
А горлица ещё не умолкает.

1976




Журнал "Дети Ра" 4 (138), 2016.



О том, что было и прошло


Поэзия Союза писателей XXI века на карте генеральной


Владимир АЛЕЙНИКОВ



О ТОМ, ЧТО БЫЛО И ПРОШЛО
 
* * *

О том, что было и прошло,
Никто на свете не расскажет —
Оно от сердца отлегло —
Кто отвечать его обяжет?

Ночное вспомнил я окно —
Не в нем ли видел я вот это
Простор постигшее давно
Явленье внутреннего света?

Никто меня не удивит —
Ночные бденья мне знакомы
От назревания обид
До прозревания истомы.

Головоломкой бытия
Никто меня не озадачит —
Сама сегодня не своя,
Она лица от нас не прячет.

Ее отчаянье сейчас
Неизреченному дороже —
Оно чужих коснется глаз,
Проснется, душу растревожа.

Ее открытые черты
Одно видение смущало —
Животворящей красоты
Кровоточащее начало.



* * *

Близок сумерек миг —
Золотая громада
Облететь не успевшего сада,
Словно сердца отрада,
Медным звонам в округе не рада
И подобью вериг.

Налетит серебро,
Иней в горле застынет —
Но тебя не покинет
Тот, кто людям приносит добро, —
Если горе пронзило ребро,
Только руки раскинет.

Жаркой кровью алей,
Ты, разбросанный в листьях надолго
Уговор кривотолка
С дерзновенной толпой тополей,
Где пронзен наважденьем осколка
След разлуки в печали аллей.

Прощевай, прощевай,
Возвращайся скорее,
Ты, рыдающий глаз не жалея, —
И в лицо узнавай
То, что встало пред нами, болея,
И уже пролилось через край.

Назревай же сполна,
Ты, что явлено, что безгранично,
Ты, ведущее так непривычно,
Слово в душу вошла тишина,
Там, за кромкой, за гранью столичной,
Наклоняясь к тебе, как весна.



* * *

Над детскими голосами
Октябрь зажигает свечи —
Там дружит сверчок с часами
Над сущностью нашей речи.

Кленовый листок слетает,
Ко мне на ладонь садится —
И въявь надо мной витает
Забытая в небе птица.

Лицо у меня — открыто,
Низовьями ветер бродит —
Все ищет у нас защиты,
Да попросту не находит.

И песня почти бездомна,
И жизнь до того бескрайна,
Что ночь, как печаль, огромна
И горечь в ней — словно тайна.

И нет на земле безвестных,
И есть все равно участье —
И стаями звезд небесных
Восходит над нею счастье.

И столько есть душ безвинных,
И столько минут бесценных,
И столько домов пустынных,
И столько сиротств смиренных.

И есть у людей разгадка
Того, что случится с нами, —
Лишь брови затронет складка
Да вскинет ладони пламя.

Да встанут, стеная, стены,
Заря просияет, вспыхнет,
Да кровью набухнут вены —
А боль никогда не стихнет.

А боль ни за что не бросит
В юдоли живущих с нею —
И быль ни за что не спросит,
За что она — лишь сильнее,

Зачем она — лишь догадка,
Лишь ключик, звенящий тонко,
Где пенье девичье сладко
И горестен плач ребенка.

Смутившись, зажжется свечка,
Над нею погаснет спичка,
И екнет сверчка сердечко,
И все это — лишь привычка.

И все это — лишь обычай,
Обряд, что свершаем строго, —
И столько вокруг обличий,
И столько забот у Бога!

И все-таки мир — безбрежен,
И каждый в нем так отважен,
Что пусть он, конечно, грешен —
А все же он жив и важен.

Уста разомкнутся ночью,
Стекает, журча, водица —
И все это есть воочью,
И есть чем теперь гордиться.

И чайкой взовьется скрипка —
И ширью пленит вселенской,
Чтоб, солью горча, улыбка
Слезинкой осталась женской.

И чаши поднимем разом,
И горечь разлуки выпьем, —
И там, где рождаться фразам,
Грядущее встретить выйдем.

Как плечи знобит смятенье!
Как звезды в ночи кочуют!
Так чувствуют — лишь растенья,
Так — звери свободу чуют.

И ты, на крыльце стоящий,
Подвластен таким приказам,
Где миг пробудится спящий,
Чтоб стать наконец алмазом.

Невиданных дружб согласье
Сойдется под этим кровом,
Чтоб века пройти бесчасье
И быть ко всему готовым.

И станет теплей и легче,
Увидишь — светла дорога,
Чтоб ты, продолжатель речи,
Стремился в обитель Бога.



* * *

Ночь пройдет — а там и неповадно
Привечать ее в который раз,
Принимать не к месту и нескладно,
Примечать надолго, прозапас.

Ты скажи мне утренней порою,
Объясни, сумей растолковать:
Отчего, едва глаза открою,
Не хочу их больше закрывать?

У листвы недолго дожидаться
Быстрого ответа на вопрос:
Значит, солнцу надо оправдаться
И вставать по праву и всерьез,

Значит, небу надо подниматься,
Чтобы лица наши жили в нем,
А земле опять перерождаться,
Чтоб играть, как водится, с огнем.

И поймешь в сумятице безбрежной,
Ничего не зная наперед,
Этот ясный, властный, неизбежный
К золотому свету переход.



* * *

О, сколько б ты ни повторял,
Многозначителен и чуток,
Что есть на свете идеал,
С которым сути не до шуток,
О, сколько б ты мне ни твердил,
Что жизнь одна у нас на свете, —
В плену негаснущих светил
Еще ты вспомнишь строки эти.

Когда б не чуял я огня,
Обожествленного заране, —
В кругу друзей, на склоне дня
Я растворился бы в тумане,
Глядел из окон, как больной,
Пытаясь вырваться наружу, —
Но этот лист передо мной
Един и в засуху, и в стужу.

Хотя бы сердце дождалось
Того желаемого часа,
Когда б напрасно не клялось
И слов не трогало запаса,
Хотя бы душу мне сберечь
До нескончаемого мига,
Когда понять захочет речь,
Зачем нужна вам эта книга.

Бывает — в марте, ввечеру,
Глядишь в окошко понапрасну
Туда, где снег не ко двору,
Где расставанье самовластно,
Покуда теплится в груди
Светильник, Господом хранимый, —
И тьма осталась позади,
И свет возник неизъяснимый.



* * *

Гул трамваев отдален
Только воздухом весенним
От того, кто впечатленьем
Так неловко опален.

Миновал бы столько раз
Этот отзвук полуночный,
Свет рассеянный, неточный,
Не утерянный для глаз!

И чего бы мне не спать! —
След продольный оставляя,
За окном моим трамваи
Все торопятся опять.

Задыхаются, звеня,
Устремляются в пространство,
Где завидно постоянство
Угасающего дня.

Словно выкатили ртуть
На раскатистые рельсы,
И туда, как лучник, целься —
Попадешь когда-нибудь.

Но упругая стрела
Замирает неподвижно
Здесь, где рвение излишне
Под эгидою крыла.



* * *

Вечер в мае, — тепло иль прохлада?
Все смешалось, смутило вконец, —
То ли счастья нам попросту надо,
То ль, тревог разрушая преграды,
Все звучит в отголосках отрады
Перестук человечьих сердец.

Голоса возникают людские
Над пустыней житейских забот —
Им знакомы ступени такие,
Где высоких небес ностальгия
Заживляет порывы благие
И взывает к душе, и зовет.

Ну а в детских глазах воскресает
Все, что в каждом таится ростке,
Все, чего нам давно не хватает,
Все, что вечно над нами витает
Здесь, где судеб расцвет испытают
Те, кто бродят от нас вдалеке.

И когда разгорается вешний
Золотой и прерывистый свет,
Он восходит туда, где нездешней,
Осыпавшейся в мае черешней
Сад вздыхал с опустевшей скворешней,
Где скворца, к сожалению, нет.



* * *

Зарубцевалось, отлегло, —
Остались шрамы да порезы, —
Опять, пожалуй, повезло —
Недаром билось тяжело
Крыло о ржавое железо.

Зажгутся жизни огоньки,
Глаза затеплятся людские, —
Опять, по манию руки,
Пройдут подземные толчки,
Сметая стены городские.

А там — возвышенный обман
И околдованные веки
Веков, глядящих сквозь туман
Туда, к предвестью новых ран,
Туда, к святыням старой Мекки.

И как-то грустно и легко
С воображением богатым
Следить за тем, как высоко
Созвездий льется молоко
За исчезающим закатом.



Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле..




Журнал "Футурум АРТ" 1 (44), 2016.



Стихотворения


Юбилей


Владимир АЛЕЙНИКОВ



СТИХОТВОРЕНИЯ
 
* * *

Это как облако — прямо с вершин —
И по низинам, над самой рекою, —
Рокот утих, — что совершим?
Чье совершенство опять беспокою?

Чье низверженье — прямо с высот,
Сразу со звезд — на осеннюю землю?
Ты подожди — это пройдет,
Главное — то, что внемлю и приемлю

Все без остатка — в сонме начал,
В лепете капель и брызг новоселье, —
Кто позабыл? — что повстречал?
Это терзало с утра, как похмелье, —

И прорвалось — и заполнило мир,
Сердце подъемля, как полную чару, —
В ропоте лир гулок и сыр,
Миг сотворенья подобен лишь дару!

Это утопия — кто повторит
Щебет пичуги раскатисто-звонкий?
Кто говорит? — сад говорит! —
Весь он дрожит под лазоревой пленкой.

Это немыслимо — выдержит кто
Эту как с неба упавшую ласку
Счастья, которое пережито,
И для умов непосильную встряску?

И началось — и, примирен
С этой клокочущей гущей наитья,
Прямо с постели — сразу на склон:
Вот оно, вечное чудо открытья!



* * *

Дать речи вылиться — и выситься за ней
Гигантом в мареве долинном,
В пристрастьях путаясь, как в месиве корней,
По расплывающимся глинам,
По чернозему, по солончаку,
По травам, вышедшим с повинной,
Покуда бед с избытком на веку,
Брести сквозь посвист соловьиный,

Чтоб эта летопись погибнуть не могла,
Как западающие ноты —
И нарастающая звукопись вошла
В твои высокие частоты,
В твои заветные, святейшие места,
В твои тишайшие страданья, —
Дать строю зрение — и чуять неспроста,
Что в этом — жизни оправданье.



* * *

Форточке, марлей завешенной, —
Ветру служить окариной,
В лености, с мятой замешанной, —
Вести зудеть комариной.

Власти сменяться по-прежнему —
Зноя, дождя через силу,
Лепету веток прилежному —
Лета напруживать жилы.

Честного, страстного, лестного —
Сколько угодно, пожалуй,
В хаосе говора местного
Бледен словарь обветшалый.

Солью предания устного
Сдобрена правды приправа,
Сока подобьем капустного
Кажется времени слава.

К локтю поспешно придвинется,
Чтоб укусить побольнее,
Все, что вовек не разнимется,
Что вечеров мудренее.

Вот и гадай, неприкаянней,
Чем залетевшая птица, —
Будет ли впредь обтекаемой
Ночь в поливальной водице.

Вот и суди, огорошенней,
Чем подневольный свидетель, —
Будет ли вправду непрошенной
Речи твоей добродетель,

Если по нраву язычеству
В сумерках шастать бездомных —
И не смущает количество
Слов обнаруженных темных.



* * *

Где песня твоя, скажи?
Покуда луна в зените,
Узлами наитья нити
Чутья с житием свяжи.

Бросаясь в глаза, как встарь,
Пускай они в небе вьются,
С моим забытьем сольются,
Пробьются порой сквозь хмарь.

Вслепую ли ты сомкнешь
Литые разлуки зверья?
Утраченные мгновенья
Шутя ли теперь вернешь?

Так, значит, еще кружи
Над глушью своей, над блажью,
Прозрев сквозь чужбину вражью
Блаженные рубежи.



* * *

Куда спешить? — в садах просторней стало,
Природа медлит, — что ей возразишь?
Исчезли тени — этого ли мало? —
И ты поймешь: вот утренняя тишь.

Есть место всем — и листьям под ногами,
И деревам в недавней наготе,
И этим дням, юдольными кругами
Ведущим нас к невидимой черте.

Лишь тучи, к югу чувствуя влеченье,
Туда стремятся, — прихоть их пройдет —
Хрустальный стон со вздохом облегченья
Оконце потайное разобьет.

И все, что было скрыто пеленою,
Предстанет перед нами наконец,
Глаза слепя своею белизною,
Чтоб отозваться в трепете сердец.

И, солнце нескончаемое славя,
Блаженствует и плачет птичий хор —
И ты теперь задумываться вправе,
Зачем тебе дарован сей простор.



* * *

Окат горы нетороплив —
И запинаясь понапрасну,
Мы ощущаем ежечасно
Пастушьей песни перелив.

Когда бы выбрал я приют,
Сюда надолго возвращаясь,
То, стольких таинств причащаясь,
Услышал: вновь ее поют.

У тех, кто понял и прозрел
Для понимания такого,
Ключи желания людского
Ты отобрать бы не посмел.

Мне остается только ждать
И только верить исступленно
В разумность горного наклона,
Где скалам некогда рыдать.

Утешь, умеючи постичь,
Опричь нетронутой кручины,
И тех, кто грезил беспричинно,
И тех, кто слышал некий клич.

И, раздувая паруса,
Уносит ветер безутешный
С неумолимостью поспешной
Береговые голоса.



* * *

Я на холмах — и воздух обомлел
От цепкой сухости растений узловатых,
И юг насупился, и запад заболел,
Весь в шрамах оспенных и в пятнах розоватых.

И запах косвенный, какой-то непрямой,
Полыни скученной, всклокоченной, шершавой,
Обвившей склоны сизою чалмой,
В округе носится с усмешкою лукавой.

Проснулся ветр — небесный гуртовщик,
Рожок пастуший пальцами сжимая, —
И заметался, и невольно сник,
Наверно, что-то понимая.

Уже смеркается — и тычется волна
Однообразно и лениво
Туда, где в готские шумели времена
Племен смешавшихся широкие разливы.

Кто знает, жив ли он, угрюмый сей истец,
Вернуть задумавший покой подземных залов,
Германский гном, потомственный кузнец,
Камней сверкающих хранитель и металлов.

А на земле всему дивимся мы,
Что в нашей памяти иль в сумерках таится, —
И время движется неспешно за холмы,
И к звездам тянется, и в музыке струится.



* * *

Не осталась игра игрой,
Как бывало еще вчера, —
За Святою встают горой
Неоправданные ветра.

То-то будет еще клонить
Седину на холмах полынь —
Только некого нам винить,
Если чувствуем лунь да стынь.

Придорожный хохлатый куст
Запыленным тряхнет вихром —
Да тревожный взметнется хруст
Вслед за птичьим крутым пером.

И кому мне сказать о том,
Что я вижу вон там, вдали,
На откосе застыв пустом
Киммерийской сухой земли?



* * *

И туманным блеснет стеклом
За толпой фонарей в угаре
Влага — та, что, кичась теплом,
Не закрылась плотней от хмари.

Берег вытерпит всякий хлам —
И расширенными зрачками
В хмури выхватишь здесь и там
Все, что брошено снов клочками.

Ни за что не желаешь ты
Подчиняться пустым приказам
Тех, кто с маху провел черты
Под пристрастьем к округлым фразам.

Не уступишь ты в этих днях
Никому — ты один в пустыне,
Мир почиет на свежих пнях,
И не ведаешь ты гордыни.

Не отдашь ты своих земель
Никогда — ни к чему соваться
В неизведанное досель,
Чтоб от гнева потом скрываться.

И осталось тебе, смутясь,
От реки протянуть ступени
К тем, кто кровную помнит связь
С тем, что наши настигнет тени.



* * *

Узнаешь ли скитаний огни,
Различаешь ли нынче хоть малость
Этих лет, что с тобой искони,
Ну а с ними печаль и усталость?

Не влекут они больше — вотще!
Может, кровь разогрев по старинке,
Выйдешь к морю в шуршащем плаще
По широкой, хрустящей тропинке?

Все, что вспомнишь, свободно твердя,
Может, все же приветишь нежданно —
То ли шум проливного дождя,
То ли с неба упавшую манну?

Может, все-таки встретишь еще
То, что время, косясь, пощадило,
Чтобы тяжесть легла на плечо,
Но ничем тебе впредь не вредила?

Скажешь нежности: ты-то со мной! —
Свежесть ветра, безумье, безлюдье,
Все, что молча прошло стороной,
Чернокнижья корявые прутья,

Запах сонный, сиреневый вал,
Что обрушивал страсти лавиной, —
Все, что в юности все же знавал,
Что спаслось — и явилось с повинной.



* * *

Считанные минуты,
Считанные часы —
Для непогоды, смуты —
И вековой красы.

Все на пути омыто
Влагой с дневных небес
Вот и довольна свита
С вестью наперевес,

Честью древесной, грустью
О золотом былом,
Где протянулся к устью
Впалой реки излом,

Где посреди растений
Знаешь о том, что жив, —
И от пустых ступеней
Медлит уйти отлив,

Где далеки от сути
Мысли — и, видит Бог,
Рати ночной и жути
Старый открыт порог,

Но и тогда, пожалуй,
Вздох или гнев сдержи,
Выплеск тоски немалой
Нитью страстей свяжи.



* * *

С таинственностью, видимой везде,
Где луч коснется почек и побегов,
Без наспех приготовленных ковчегов,
Радений при свече иль при звезде,
В своем уединении земном
Встречаться я привык ежемгновенно —
И все, что я приемлю, незабвенно,
И радость есть в дыхании дневном.

Всему, что в тягость ныне, смутам всем
Доверчивей, быть может, удивимся —
И с этой неизбежностью смиримся,
Когда весна вернется насовсем, —
И вижу я — мы снова средь земель,
Где с волей воедино покаянье,
Покуда примиряем расстоянье
С надеждой, вырастающей отсель.



* * *

Кровь звезды под ногтями эпохи
Да петляющий в сумерках след
Всех, кто шел — при царе ли Горохе.
Или позже — сквозь изморозь лет.

Пожелтевшему старому снимку,
Поседев, удивись и пойми —
Там плеяда былая в обнимку,
Всех моложе, одна меж людьми.

Свитера на локтях прохудились,
Но четыре судьбы поднялись
Из оков, что всегда находились
На земле, где мечты не сбылись.

Вот и прожито время ночное,
Что само за себя говорит, —
Но извечное пламя свечное
Наши лица еще озарит.



* * *

После ночного дождя
Ветви растений упруги,
Что-то о росте твердя,
Звуки сгустились в округе.

Радостен каждый намек
Почек — на зелень в апреле,
Почвы разбухший комок
Верен поставленной цели.

Кто же ты здесь — и зачем
Смотришь на юные всходы,
Миром поддержанный всем
В годы людской непогоды?

Светом от смуты спасен,
Временем принят особым,
Слышишь, как будто сквозь сон,
Все, что случится за гробом.

Сбудется все, что порой
Странной казалось мечтою
В дни, где распахнутый строй
Был золотой правотою.

Вот она, суть естества,
Нить путеводная смысла,
Память, где зреют слова
И зарождаются числа.



* * *

Что же ты вновь, как и прежде, тревожишь
Душу мне, время ночное?
Может, и нынче поддержишь и сможешь
Сердце насытить весною?

Нечего ждать мне поблажек от яви —
Все-то она выжидает, —
Значит, по-своему действовать вправе
Тот, кто живым сострадает.

Некогда помнить мне зло и обиды,
Всех обходя стороною, —
Пусть на пути я и видывал виды —
Имя повсюду со мною.

По ветру, други, рассеяно племя,
По миру, братья, — плеяда,
В почву заветную брошено семя
Певчими в дни звездопада.

Пламя поднимется вместе с листвою,
Мертвые встанут с живыми,
Знамя расплещется вслед за молвою,
Снами пройдет грозовыми.

Стремя нащупают узкой стопою
Вестники света с востока —
Значит, и мы небывалой тропою
К ясному выйдем истоку.



* * *

Вытяни руки, замри,
Приподнимись и взлети —
Сверху на землю смотри —
Вот она, как ни крути,
Вот она, как ни кори
Этот наивный уют —
Вот она вся, говори
Просто, как птицы поют.

Все-то с тобою не так —
Влаги ли в поле глоток,
Страсти ли вспыхнувший знак,
Вести ли в небе виток, —
Нет, не ворчи, погоди,
Повремени, отдышись, —
Все, что теснится в груди,
Высказать людям решись.

Выносив это давно,
Выразить это сумей, —
Пусть это с тем заодно,
Что откровенья прямей,
Пусть это с тем, что внутри
Круга, в котором заря, —
Вот оно рядом — бери,
Миру скорее даря.



* * *

Беседы с вами я не прерывал,
Хотя молчал я на людях годами, —
Но то, что пел, что видел под звездами, —
Господь свидетель — я вам отдавал.

Столичный бред я с вами разделял
И лихолетья кухонные бденья,
Но, вынесший бездомные раденья,
Свой дар я никогда не распылял.

И выжил я — а что же вы теперь,
Кого еще в потемках проглядели?
Не вы ли привечали, но хотели,
Чтоб, обогревшись, вышел я за дверь?

Уходит дух высокий из Москвы
С эпохою в озоновые дыры,
Уходит век, — в знакомые квартиры
Приходит быт с ошметками молвы.

За что же мне ее благодарить?
Не я ли проходил сквозь эти стены? —
О нет, все то, что было драгоценно,
Впиталось в кровь, учило говорить,

И речи, и природному чутью
Дало возможность редкую развиться, —
Катись, яйцо, — ведь блюдцу не разбиться —
Разлейся, свет скорбей, по житию.



* * *

Отзовется ли эхо вдали,
Шевельнется ли слово в гортани —
Это все-таки, друг, от земли
С дорогими, как прежде, чертами.

Это все-таки, брат, от любви —
Не ее ли присутствием живы
И брожение света в крови,
И души золотые порывы?

Это все-таки, друг, от небес —
Не такими ли виделись всюду,
Где восторг, отыграв, не исчез
И осталась надежда на чудо?

Это все-таки, брат, от судьбы,
От листвы, от весны у порога,
От звезды над водой, от мольбы,
От щедрот, ну а значит — от Бога.







Бескорыстный янтарь. Стихотворения


ВЛАДИМИР АЛЕЙНИКОВ



БЕСКОРЫСТНЫЙ ЯНТАРЬ



Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах "Дети Ра", "Зинзивер", "Знамя", "Новый мир", "Октябрь", "Континент", "Огонек", "НЛО" и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Член Союза писателей XXI века. Живет в Москве и Коктебеле.



МОСКВЕ
 
I

Москва ты смолоду задета за живое
разлука выгорит так что же передать
который час веселье голубое
и некому такого пожелать

я вымолвил — ты уши навострила
волынкою в ауле травяной
разбужена и вновь повременила
и клевер опоясала волной

а гнев на милость некогда смени
и прямо в передаче пересыльным
что вовремя вернуться непосильно
разорванные нити протяни

давай же скроем от греха подальше
дух песнопенья в чаще кружевной
подвижною азовскою волной
давай посмотрим кто из них постарше.



II

Фригийскою беседой о былом
тебе Москва твоя неразбериха
где молодые отбывают лихо
в ливреи нарядившись босиком

ты погоди — к таким не привыкал
а тоже простояла в очевидцах
люблю весной едва посторониться
и снова повернуться — не узнал

а ты у самовара не говела
тебе фиалку — сдуру заберут
так хорошо когда на самом деле
не только к месту просто бы уют

ты столько сил заметила впустую
но так и впредь не столько о своем
кто волосы впервые поцелует
Елена подарила медальон

ты родину разглаживала втрое
я так и жил — тебя не миновать
и Троя не задерживала строя
соратников которым целовать.



III

Мы приучены к боли и ладно
станут руки еще холодней —
ты жемчужину тронешь нескладно
продавца молодого согрей

где Ивану Великому сводник
на тюленьем меху государь
в кацавейке худой беспризорник
продает бескорыстный янтарь

чубуками гусарскими с рынка
чтоб скрипели полозья на слом
секунданты спеша к поединку
проверяют свое ремесло

с коромыслом чиновник Емеля
караваны укроет парчой
и Елены медаль пустомеля
канцелярским зальет сургучом

ты для зелени людной Востока
в монастырских садах на весу
купола подымаешь высоко
не ослабив лавины в лесу

на салазках инжир из Багдада
и корзины широкие груш
усачи переводят награды
в бородатую зимнюю глушь

под фатой деревенской отрада
что невеста не рада ему?
неожиданный щит Цареграда
подарю жениху твоему

дровяные сараи вприглядку
удалые чаи нараспах
где торговля идет по порядку
оставляя купцов на бобах

ты из шубы не выкроишь лишней
в переводе на русский язык
для тебя подрумянили вишню
понимать на морозе отвык

злоязычная тянется льгота
завитушками робких церквей
заменила работу забота
позолоту сулит суховей

кто из горницы выйдет вприсядку
на цыганские версты в снегу?
суматошной поры лихорадка
писарей разместить на могу

и за щучьим велением щурясь
на морщины надвинув колпак
принимаются заново сдуру
прощелыге кивнув на пятак.



IV

Ледяная удача постыла
вороные хрипят скакуны
петухи донесут до могилы
поскорее гони табуны

греховодник татарин не тронул
погоди доведу до плетня
за гроши променяли корону
помолитесь теперь за меня

ты охранную грамоту волка
к разрезной прикрепи бересте
чтобы кнут вхолостую не щелкал
и следы оставлял на кресте

о мужицкая кровная сила
где кафтаны с чужого плеча
за четыре часа износили
и на пятом кляли палача

и по пояс в снегу пробираясь
бородой разрывая сугроб
принимались кряхтеть разуваясь
и лучиной смолить серебро

на иконе смеркались разводы
слюдяным дуновением ржи
богатырские спали народы
деревянные крылья сложив.



V

Не труби старомодное врешь
на подушке черны рукава
краше вербы уже не найдешь
поскорее вяжи кружева

и на спицах метель помутнев
за околицу долго вела
и на спинах просаживал гнев
наугад закусив удила.



VI

Так хорошо на миг
повременить на зов
молнии впредь лик
переменить засов

не приведи Господь
это ли грим гром
или ребром плоть
кроме добра злом.



VII

Что не правда и не кривда
но развенчивая вкривь
снаряжали хлопотливо
подрумянив подбелив

на кирпичных недовесках
нездоровилось тюрьме
чтобы грудил перелески
и катился по стерне

и пролетки распоясав
ошалевших ямщиков
отбуянили с паяцем
переборами подков.



В МОСКВЕ
 
I

В черной стенке алтаря
словно ласточкины перья
леденцами янтаря
отпечатано забвенье

я люблю тебя навзрыд
как столица ни горбата —
муза с розою стоит
под чадрою виноватой

красным шарфиком царям —
это рощица отлога
черевички к муравьям
только волосы не трогай

приниматься за свое —
пригорело голубое
как морозное белье
осыпаются обои

я в кругу недостаю-
щих развеянных сквозь сети
горбунами на краю
дорогой перины дети

я люблю тебя и сам
принимаю эстафету —
что же в книге могикан
ветви Нового Завета?

вперевалку до плетня
породнились ненароком
ювелирная резня
позабыта скоморохом

к лету в Гатчине слепой
под колеса тянет руки —
на ресницах успокой
чтобы не было разлуки

у Владимира на ше-
егеря срезают кудри
вороваты на душе
на щите присыпан пудрой

благоверны на вчера
на сегодня кроют матом
словно проседью ребра
барабанщики лохматы

головастой чешуей
устилать подкладку трона
поверявшему такой
пропись норова за коном!

ты у сердца на счету
не такое заменяла —
сорок лампочек в поту
бросят пыль на одеяла

черепицы дым весом
посреди шершавой тризны
что соловуш-колесом
на окраине пронизан

чепчик в капельках вина
на младенце тает иней
Матерь Божья холодна
погорельцы очевидней.



II

Август в лентах чепец наизнанку
карандаш поскользнулся и вздрог
выпрямляет лучи спозаранку
обрывает ромашки зарок

рваной проседью дымки сутулой
по Москве мастеров умывать
чтобы радуга шею свернула
не устали заре повторять

на бумаге оберточной щепки
это ялики в полдень белы —
так присыпь же по гипсовой лепке
похоронные пятна смолы

угловатые числа развеяв
то и дело клянусь голышом
по деревьям развязаны змеи
но зато кругозор невесом

говори же и в говоре тленья
беспризорную душу смени
разметав по краям нетерпенье
на окраине нищей страны.



III

Ошарашив шиповником шутит
прилегающий шепот зимы —
станет август жалеть о простуде
на прохладе шалея взаймы

о святое мое удивленье
в синей курточке птиц вожаком!
белокровия мутные звенья
потускнели шутя ночником

черноклювые стебли обмякли
обещая беречь ворожбу
роковую коробочку сакли
заменили лукошком в избу

знаменитые комья рассудка
узелком обернули узор
до загривка растут прибаутки
подзаборною бранью в упор

на беду отыскался застенок
и грибы из подвалов зудят
словно просьбы стоят на коленях
и не в силах уйти от себя

как живется как водится спросит —
значит осень совсем не судьба
топорами рассерженных просек
на постое рубить погреба.



IV

Глаз раскосый великана
белой молнии разлом
в глубине желтеют камни
растекаясь под дождем

забинтуй такие раны!
в колеснице веселей —
каторжане за экраном
шевелились на селе

рангом выше ниже сада
взглядом нижут на ветру
чернокнижие прохладу
рукоделье к топору

на лету метут и вяжут
бьют поклоны жгут мосты —
тяжелее не обяжут
недоверия черты

в черном платье королеве
предлагаю к наготе
уговор для канареек
на московской духоте.



V

Фонарей кольцо в горсти
канарейка виновата
где гостить? куда грести?
женщин маленькие лица

словно легкою рукой
теплый луч приподнят спешно
за невестой городской
на развалинах потешных.



VI

Сначала и впрямь не до сна —
тебе ли столица последней
ловить на лету имена
посредницей следом за сплетней?

за гребнями рдеет собор —
сначала и впрямь не рябина
но рано ли поздно ли штор
уже не прядет паутина

зеленой свирелью свежа
вода говорливая улиц
сначала и впрямь хороша
ручьи деревенские щурясь

как женщин вести к шалашу
и перья павлиньи качая
слышнее плести камышу
сначала и впрямь различая.



VIII

Бормочут и прочат побед
цепочку и падают молча —
как вишня без косточки свет
оранжевым шариком в клочья

зачем же боярышник желт
и мутный крыжовник запутав
анютины глазки зажжет
и вымолит лету минуту?

лиловой ледышкой крыльца
едва соскользнешь ошибаясь —
у яблока привкус свинца
и нечего жить улыбаясь.




Журнал "Зинзивер" 3 (95), 2017.



Костер


Перекличка поэтов


ВЛАДИМИР АЛЕЙНИКОВ
Поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.



КОСТЕР

Генриху Сапгиру

В этой нищей толпе, как никто, я умел раствориться.

Переполнен был день, как больница,
Либо судьбы, назначив свидание здесь, под часами,
Под семью небесами,
Под укрытием доблестных крыш,
Чью распущенность не очернишь,
Довершали сплетенье ветвей с пустотою мансард,
И немыслимый сад,
Вызывающий частые в мутной воде отраженья,
Довершал окруженье,
И слетевшие листья здесь все еще молча кружат.

Не дано разговаривать рыжей листве —
Разлетаясь в сиреневой дымке,
В непонятном, невнятном, извечном своем поединке
С приближением скромно идущей зимы,
Заметает она умудренные опытом древним холмы,
Застилает умы, —
И шумит в голове
Опаданье — ужели вот это и есть обретенье,
Этих веток коричневых хитросплетенье,
Арабески отринутых крон.

И разносится звон
Из церквей позабытых.

В этом мире живых и убитых,
Средь голов непокрытых,
Средь беретов, и шляп, и накидок,
Есть немало попыток
Простоту отношений людских возвратить.

Опадания не прекратить.

Если слово уронишь,
Словно в воду кольцо,
Поневоле тогда поднимаешь лицо,
А горящие кроны не тронешь —
Слишком жарко пылают они,
Где маячные медлят огни
Меж столпами Мелькарта —
Существуют ли нынче у нас достоверные карты,
Рассужденье широт,
Чтобы ожил опять финикийский народ —
И суда, устремляясь сюда, где деревья горят,
Паруса променяли на их небывалый наряд.

Слышишь, люди вдали говорят,
А вблизи привлекательный говор не слышен —
И губами спелей замечательных вишен
Обжигают красотки,
Доверяясь походке, как лодке,
Чтобы по ветру нехотя плыть.

Я когда-то пытался о детстве своем позабыть,
Золотом и наивном,
Но сейчас, увлекаясь деревьев раскинутым гимном,
Забываю и спать, и смиряться, и пить.

Кто уста мне мои опалит?
Кто сегодня мне душу мою успокоит?
Наважденье покоя,
Неприметно на вид,
Еле выйдет из логова частых гостиниц,
Да и кто подарит, как гостинец,
Карамелькою красною сладко кружащийся лист.

То ли воздух прозрачен и чист,
То ли возглас в глуши затерялся
Между густо краснеющих кровель
И как щеки бледнеющих стен —
Не достаточно, стало быть, крови,
Чтобы в жилах текла,
Наполняя тела
Неизбежностью жизни, смеркающейся постепенно.

Безразлично глядят манекены
Из витрин —
И достоинство многих картин,
Может, только лишь в том,
Что войти в них легко,
Ну а выйти, пожалуй, труднее —
Не опасны ль картинные здесь галереи.

Знал я вечно пустующий дом,
Добираться туда далеко.
Это где-то средь густо заросших сиренью окраин,
Был ли в доме хозяин,
Я, конечно, не знал,
Потому что, когда уж постройка пустует,
Объясняться с ней, право, не стоит впустую,
И спустившись в подвал,
Я запасы вина обнаружил,
И сохранность напитка была превосходной к тому же,
Краснота его вместе с его густотой
Не вязалась с безликой вокруг пустотой,
И язык его мрачно кровавый
Мне напомнил, что время отнюдь не забава,
А искусство не просто искус,
Я запомнил его упоительный вкус.

Черепицы оранжевой много в округе,
Ехал малый к подруге
На повозке скрипучей своей,
Прозевал дуралей
То мгновенье, которое столько решает,
И подруга теперь поспешает
В красном платьице, легком, как проблеск листа,
На свиданье к другому —
Вот мораль отношенья людей к дорогому, —
О святая, как сельский мотив, простота.

Пусть же ветошь сожгут,
Пусть пылают кошмарные свалки,
Где несчастье с бесчестьем вповалку,
Заплетаясь, как жгут,
Воспылав, как фитиль,
Этот прочный утиль
Превратят в сочетания пепла.

Показалось мне, вера окрепла,
Вот румянец прошел
По щекам, обозначились жилки,
Обознался прохожий, краснорожей ухмылке,
Чтоб немного согреться, достаточно шарфа на шее.

Засыпает аллеи
Несмолкающий шум.

Чья девица наглее,
Рассуждает у стойки с приятелем вор-тугодум,
Та, что бусы неспешные нижет,
Или та, что придвинулась ближе,
Поражая такой чернотою в очах,
Что подобна осадку на дне
Новонайденных узких амфор, —
Греки толк понимали в вине
И любили комфорт, —
Мы же кровь разогрели, да пора уделить и любови вниманье.

Чьи-то деньги бренчали в кармане,
И высокий скрипач
Вынул скрипку вишневого цвета,
И смычок промелькнул, как комета,
И пропал он в табачном дурмане.

Отворяет больному уставшую кровушку врач,
Составляют астрологи нам гороскопы, —
О Европа
В лихорадке лихой желтизны! —
Будто губы, подкрашено точно
Ожиданье весны,
Существует еще голубиная почта,
И бесстрашна, как плечи красавиц, огня сердцевина.

В жизни, прожитой так, что с судьбою она воедино,
Я немало внимал,
И старался постичь, и нередко в догадках терялся,
А теперь рассмеялся,
И смех мой багров,
Как бравада пред взором Эреба,
И безмерное небо
Заменило мне кров.

Есть ли щели в стене,
Чтобы Фисба опять о любви прошептала
Не ко мне?

А Филида устала
Со страниц бесконечно сходить,
И Вергилию надо иной персонаж выводить
Из «Буколик» на сцену безмолвную — зрители ждали,
А потом уж, как водится, попросту встали
И отправились шумно в буфет,
Где, по слухам, имеется чешское пиво —
Вот и вывод конечный, что вынесет в сердце ретиво
Наслоенье людских эстафет.

В Сандуновские бани вплывают вареные раки.

И внимают феаки
Похождениям странника — ах, Одиссей! —
В изощренности всей
Что наплел ты толпе, простодушной, как летом телята —
Тут и твой Полифем,
И Цирцея во всем виновата.

Между тем
Александр Македонский внимал Фалестриде,
Предлагающей помощь свою.

Я сегодня отправлюсь к любовнице — ушки скорей навострите,
Заодно побываем в раю.

Я не в роли Энея,
И Дидона не сможет покончить с собой — это всех опечалит
навек —
Но смелею
И засим остаюсь человек.

Пристрастившийся к кофе, не может заснуть Бахчанян —
О художник и друг! Не твоим ли присутствием лунным
Мы обязаны в мире, порой совершенно безлюдном,
А порою насыщенном гущей кофейною, шутки, весомее, чем
Арарат,
Возвышеньем над семьями мнимыми, нимбом тебя окаймляющей
верно?
Что извечно и что достоверно?
Если дело и скверно, ты так озираешь подчас
Нахожденье в столице,
Да и все, что встречаешь подряд,
Что не то что смириться,
А минуте иной покориться
Не желает в тебе Комитас, —
Черноглазо скитанье армян
В мире звезд и затмений, —
Представителем их поколений,
Сохранив правоту поклонений,
Ты живешь среди нас,
И усмешка твоя сединой опалима, —
И поджавшая губы Ирина,
Точно на поле жница,
Подойдет, чтоб к тебе наклониться, —
О несносная жатва! о жизни изустный рассказ!

Как стигийские стражи,
Дремлют башни Кремля.

Что-то в раже
Не кружится, куражась, земля,
И, рожая детей, ощущают замедленность темпа, а то убыстренье,
Завихренье мороза, — киты ли решили вздремнуть? —
Наших женщин нельзя обмануть
И нельзя миновать всепрощенье.

Кто же в слове несет обращенье
К существам, обитающим густо вокруг? —
Уж не ты ль отправлялся на юг,
О Димитрий Савицкий, всегда бородат ассирийскою хваткой,
Чтобы рыбы в присущем им щедро хвостатом и жабренном чисто
морском беспорядке
Приближались ко брегу, где все еще спит Коктебель —
И отсель
Ты, подобно Святому Антонию, проповедь им прочитал —
И морские созданья
Уделяли вниманье
Проповеднику, честно вперившему взгляд
В безнадежную глубь, где упрямо молчит Посейдон, —
Сей ли час по сей день или вечер за днем
По очам твоим живо горят?

И деревья уж нас не корят.

Амфион и Орфей,
Проезжая в машинах, разлапистых вдоль, — не тюленьи ли ласты? —
Вот и прибыли мы
В эту снежную крепость зимы,
Что не часто
Подвергается долгой осаде, —
Бога ради! —
Нам укатанным полем покажутся нынче холмы,
Мы их видим из окон, взираем на них из дверей, —
Скоро чаши наполнит для нас Водолей
Шевелящейся влагой
Из мирской тесноты —
Но, конечно же, ты
С неизменной отвагой,
Отхлебнувши изрядный глоток,
Оживившись чуток,
Мне расскажешь историю древнюю, ту, что не знал и Тритемий, —
Как неслыханно движется время!
Саламандра еще проживает в огне
И беседу ведет преспокойно,
Будто не было чуда, а все, что свершится,
Непременно сторицей должно окупиться, —
И достойно,
Обращаясь ко мне,
Снова, Генрих, ты свой затеваешь псалом,
Точно плещет вода под веслом
Или птахи сбираются в небе, где больше простора, —
На котурнах повтора
Приближается к нам нарумяненный греков театр,
И актеры уже меж собой говорят,
Что неплохо б втесаться в компанию нашу,
Благо многих она и теплее и краше,
Ведь боязнь одиночества — клаустрофобия — их угнетает так
много веков,
Что сгустила их веки и рты их свела заклинаньем,
Состоящим, наверно, не из пустяков, —
И внимая воспоминаньям,
Возникает, как юность твоя,
Бесконечно идущая вдаль колея,
Вдоль которой все дальше застыли навек изваянья, —
Мы не в Летнем ли бродим саду?
Это сон иль явь? — о ноябрь! ты надрывен и грустен —
Занимаются люди искусством,
Умирая меж тем на ходу.

Это скрипка нам вновь заиграла,
И зигзаги смычка
Нам рисуют портрет старика,
Поднимавшего голову, словно устала,
И узревшего что-то в тумане, где листья летят и срываются
брызгами вниз, —
Это Дриз
Прошагал вдоль бульваров, —
Сохрани же нам облик его, Пивоваров,
Чтобы жил, в убеждениях чист,
Бесконечному осени стону внимая
И, наверно, его понимая,
Этот светлый, как вечер в июне, артист!

И вступает уже вокалист
В обиталище скорби и мглы, что пронизана золотом вкось, —
Что стряслось?
Где Соостер? — о пламя! ты плоть пожираешь,
Но играем с огнем, —
Если ты снисходительно нам доверяешь,
Оглянись — воспылал окоем
Несусветным нашествием музыки в рамке пространства, —
Поколеблет ли кто-нибудь наше теперь постоянство?

И с малюткою Моцартом в дружбе, как будто всегда на чужбине,
Прошептал ли нам наигрыш беглый, как таинство дружбы,
доверчивой здесь:
Кто судьбиной, как будто гордыней,
Успокоенный днесь,
Посещает жилища,
И, наверное, ищет,
Где врата? —
Ходит Цыферов, снимет очки иль возьмет сигарету,
Добродетельный увалень, теплый как лето, —
О ухода его простота! —

На лету,
Без литавр и фанфар и без трубного гласа,
Постижение каждого часа
Освятит пустоту, —
Нас, живых,
Если вместе сложить на костер, то не хватит поленьев! —
О весна, разветвленная вновь в поколеньях!
За глаза предостаточно их!

Входит Холин —
Чем он нынче доволен?
Тем, что листья упали ему на чело, —
Неужели же так повезло?
Весь в листве вы — ах, Игорь Сергеевич! что за высокость!
Да приидет к заблудшему та дальноокость,
Коей вы обладаете, — как Бриарей!
Сотня глаз —
А с годами мудрей и добрей
И внимателен так, что стыдится забывчивости Мнемозина, —
Принимая, как сына,
Вы меня наставляли не раз, —
Наставленья в уме я сложил — и явленье
Вашей силы почти непонятной я чту проявленьем
Изначально земного вниманья
К бытию, —
Я отныне круженье листвы воспою,
Украшающей зданья, —
О наследник Плутарха! Не он ли изрек,
Что не столько при помощи дел величайших добродетель мы все
познаем и порок,
Сколь при помощи жеста, изреченья, порой анекдота,
И характер живущих в них лучше раскрыт отчего-то,
Чем участие в битвах, осадах и подвигов громких молва? —
Отбирая слова,
Вы составили смету поступков людских и порывов,
Ваши мненья всегда справедливы
И равны пробужденью с утра.

Разливается пламя костра
Согревающим пуншем.

Скорпионово жало дрожит.

Дышит Генрих — и день в настроенье заведомо лучшем.

Может, к лучшему то, что вот так умудрились прожить.

С Украины повеяло ветром,
И раскрытым конвертом
Загорается разом в руках,
Отзываясь в зрачках,
Синева в небесах, начудившая столько,
Что поди разбирайся — ни сладко, ни горько.

Только осень родная колеблемым пламенем тянет к Москве.
И ютятся на стогнах костры — проживаю поскольку —

И засим поклонюсь я листве —

Здесь тайна бытия одна преобладает
Над мукою молвы и музыкою слов,
Здесь кто-то пропадет, а кто-то попадает
В известный лабиринт с названием любовь.

Каштаны облетят, и окна отворятся,
И голову поэт пред ними обнажит, —
Здесь столько лет подряд не могут разобраться,
Где голову сложить, где Господу служить.

Возвышенный, как храм, пустует год безмерный,
Сочувствует Москва пришельцам и мостам,
Одни бедны всегда, другие достоверны,
И тысячи дверей закрыты здесь и там.

Как осень ни мила, здесь высится над нами
Бесчувствие имен, сочувствие зари, —
Да, что ни говори, сжигающее пламя
Полемику уймет, куда ни посмотри.

Поленьями в ночи, угольями в камине,
Дыханьем ли в груди, гореньем ли в душе
Питается оно — и нет его в помине,
Появится оно — и нет его уже.

Поминки по нему — как тени мановенье,
Приход его велик и лик его высок,
И веянье его — не преданность мгновенья,
А льющийся, как смысл, сгорания урок.

Густеющая мысль,
Страдания оброк.

И упрек
Мы бросаем стадам преспокойно пасущихся сфинксов —
Не в новинку уже им, видать, обновления жвачка, —
И колонны коринфской
Вертикальную белую спячку
Прозреваем за пламенем, — спичку я молча зажгу,
Чтоб сильнее костер воспылал, —
О палящая нега! вскипаешь ты пеной, как кровь на снегу, —
Говорящего брега вплотную придвинутый к нам идеал,
Осыпание листьев, тоска по отчизне, —
О пыланье семян! — я сегодня в лицо вас узнал!

Никогда уж теперь мы с тобой не устанем от жизни.







Пепел из кармана. Стихотворения


Владимир АЛЕЙНИКОВ



ПЕПЕЛ ИЗ КАРМАНА



Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах "Дети Ра", "Зинзивер", "Знамя", "Новый мир", "Октябрь", "Континент", "Огонек", "НЛО" и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Член Союза писателей XXI века. Живет в Москве и Коктебеле.

Александру Величанскому

В ожиданье, в гаданье, в повторах,
Наблюдая коричневый люд,
Я увидел колодцы, в которых —
Из которых воды не берут.

Ты прости мне, Летучий Голландец,
Если я до скончанья ума
Подарю не премудрости глянец,
А разнузданный взор задарма.

Я не знаю, что может случиться —
Не от церкви же нам отлучиться —
Я не знаю, преемник халифов,
Инквизиции яростный враг,
Кто из нас не погибнет средь рифов
Или выбросит гибнущий флаг, —
Может, скажут испанские гранды,
Как избавиться можно от банды
Не людей — это вовсе не смета! —
Может, сверху какая комета
Развенчает надежду мою?
Не на всякий ведь случай поэты
Прирастают к порыву приметы —
Но не это сейчас я пою.

Мне бы пела в изгибе гитана —
Может, выглядит это пространно,
Но на самом-то деле не странно,
Что волненье тебе передам, —
Может, мы не увидим Памира,
Может, мы не объедем полмира,
И наложниц глухого эмира
Я тебе безвозмездно отдам.
Я-то выискал правды источник,
А теперь понимаю подстрочник —
Переводчик, тебя я не жду!
Не про нас минеральные воды —
Променяли остатки свободы
На обрезку деревьев в саду.

Александр! — мы не страшное видим,
Но престранное что-то предвидим,
И пустынники, может, предскажут,
Отчего раздвоился туман, —
Нам двоим не споют панихиду,
Мы отнимем свою Атлантиду, —
Видишь, пепел рассыпан без виду?
Это мой прохудился карман.

Предначертан удел Агасфера
Тем, кто чует корявую сферу,
И не надо ни слов, ни примера,
Чтобы тленье ее ощущать —
Мне ль апрели тепла не дарили?
Мы ли камни дорог не дробили,
Но всегда, выбираясь из пыли,
Как ни странно, умели прощать.

Пусть кастальской струею,
                                   как нежность,
Проливается в нас неизбежность,
Прорывается верности мыс —
И сквозь преданность волн или воли
Проникает и в нас поневоле
С молоком материнским кумыс.

Торопливые россказни барда
Разрывают сердца, как петарды,
И не будет плюща да мансарды,
Или бемским стеклом разобьем
Все, дрожащее гротами шкафа,
Или вытянем шеей жирафа
Непредвиденных тем окоем.

Я не воду пришел баламутить,
Не кутить, не вертеть, — кто-то крутит
Сумасшедший пластиночный диск —
Но какое ж должно балагурство
Принимать поминутно дежурство,
Чтобы вырос ветвей обелиск?

Да! — я понял, бредя по посадке,
Топора мировую оглядку,
Да! — и тополи срублены тоже,
Эти выси шумящей челны, —
Оглянись-ка вокруг златоглаво —
К нам и слава придет, и забава,
Неизвестно с какой стороны.

Что же нам о себе балаболить,
Что же холить иль проще неволить,
Что же высохшей нити позволить
Совершить телефонный укор?
Не анчуток рисуем в тетрадках,
Не початки в забытых начатках,
Не печали в речистых перчатках
Нами правили до сих пор!

И шумит, отбирая права,
Валерьяна, кошачья трава,
Но и наше авось ведь не сдуру,
Словно желудь, на землю легло —
Мы-то помним, куда привело
Обольщенье последнего зубра.

Так послушай, мой друг, — я речист,
Но язык нашей речи пречист —
Да узреют ее на иконе
Коль не нелюдь, так травы иль кони.

Сыплет пепел моя сигарета,
Поджидает молва, не одета,
Что любовницей брошенной пьет,
И совсем не настой архилина,
Не напиток былой Форнарины, —
Отвиселись в музеях картины,
Может, папоротник цветет.

Поднимается с ложа погоста
Непредвиденный лик Алконоста,
Не пугает, как в детстве Бабай, —
Что-то я не припомню секрета,
Чтобы выкурить дружбу отпето, —
Ты-то что привязалась, согрета?
Что-то людно, ступай.

Скоро нам не заменят багренья
Ни ольха, ни роса, ни варенье,
Ни предутренний дымчатый чай, —
Скоро дачное чудо веранды,
Задыхаясь почти от лаванды,
Уберется куда-нибудь в Анды —
Ну да ладно, пока не скучай.

Пепел, пепел! — тебя-то немного!
Не исправишь ты толка немого! —
Там бестравное лето шумит,
Где бесправному лету лимит
Предоставлен услужливым кем-то —
Что же дальше? — табак да кабак? —
О, прошу, не настаивай так,
Не мешай, телеграфная лента.

Бестелесное что-то растет,
Но апрель прорастает, чертяка, —
И пускай процветает не тот,

Для него не подыщем мы злака, —
Чует голубь: лечу ведь, лечу! —
И, помедлив, заметить хочу:
Здравствуй, наша бессменная стража!
Не теряй ненаглядного в раже,
Не роняй вороное копье,
Не тупи никогда острие,
А не то не дождешься и знака.

Поднимаются где-то с колен,
Разгорается в небе Овен,
Прибывает стволами безмерно
То, чему еще жить-поживать,
Что сумеет уроки давать, —
Так пора ведь и нам раскрывать,
Что храним для других беспримерно.




Журнал "Дети Ра" 4 (150), 2017.



Долгие месяцы


Поэзия Союза писателей XXI века на карте генеральной


Владимир АЛЕЙНИКОВ



Долгие месяцы
 
ПРОВИНЦИЯ
 
I

Сверчок на усиках повис
я неразборчиво кружа
на положении кулис
жду продолженья мятежа

зеленым ковриком свежа
на переулок наливной
березы лень перебежал
для переклички головной

бульвара яблочная гладь
и голубь лепета немой
но это радует игла
веснушек хлопоты весной

и так до ужаса щедрот
рассветным щебетом окрест
разноязычный говорок
колодец или перевес

пылают волосы во тьме
деревья кроны берегут
прохожий шелест обо мне
похоже вымолвить дадут

и даже некому войти
но как и прежде вечера
с начала щебета почти
считали женщины вчера

но все равно наоборот
достойны участи своей
окрепли локоны и рот
и груди стали тяжелей

но к животу припав дрожа
надломлен рядом вразнобой
где ветру туго на дрожжах
и верба шепчется с тобой.



II

Долгие месяцы лед или снег
в тюле ломается — лень помутнев
долгие месяцы то ли во сне
в Туле меняется то ли вослед
лен уломает и выманит гнев

долгие месяцы то ли Стожар
то ли желания шаль до утра
но круговая — пожар этажа
жаль наизнанку — подушка бодра

ранка кровавая душит смолой
великовозрастна до декабря —
в пряники вкраплена рябь молодой
вышивки юного голода зря

долгие месяцы веют над на-
ми нераспета и ля пополам
до потолка полагается дна
или рассвета расценивать храм

это ли южная летопись крыш!
тучи размеры на мелкие полосы!
это высокая поступь стоишь
над человеческой бодростью голоса

только ли яблоки сыплют слюдой?
только ли вишня настоем характера
кухонной утвари дарит бедой
и чудесам причитания матери?

долгие месяцы к дому друзей
ласточка медлит протяжная песенка
или бессмертия ждет ротозей
долгим поклоном столетника плесенке

полупрозрачная ватная вдоль
лестница плещет ступеньками разницу —
так научи утомительна столь
так убедительны зоркие празднества

о! голубые виски подняла
рыба — и лоб распрямляя старательно
реки расправили вновь удила
реяли стаями цели внимательной

наша земля потеряла любовь
лишь светляки подарили значение
о мореходная сходка долгов!
точкой намечено пересечение

там мировыми столбами Господь
шар поднимает — и тлеет на пару с ней
каменной бабы скользящая плоть
над глубиною коралловых зарослей.



III

Мы замечали иногда
что невозможна реже
незаменимая всегда
равнина печенежья

о побережья благодать
и яруса прохлада!
соизмеримая тетрадь
до паруса и взгляда

передовая моряка!
наращивай на равных
кривые хлопья с пиджака
с прихожей или ванной

и чтобы выловить испуг
одеты поколенья
от шишек елочных от мук
волнения и лени

и если рыщет тугодум
желанием измерьте
рукопожатья близость дум
и в то же время смерти

о неужели это нам
с чердачной пылью в теле
немногим больше простыням
чем есть на самом деле?

играй улаживай равней
но подойди поближе —
на карнавале королей
высокие увижу

о сколько лопастей и стрел
намечено и скрыто!
но даже сад не опустел
и яблоко разбито

недолговечен ураган
равнения и строя!
колоды карточным домам
военного покроя

подснежник вылинял во льду
но таяли и тлели
бокалы в каплях на виду
до самого апреля

и чтобы поровну на треть
не выронили сами
я выбрал эту круговерть
и розовое пламя

что наша родина сильней
и сутолока выше
но сжатость ящерицы в ней
растает неподвижна.



IV

Так на весах с проводником
уздою просит коромысла
подсвечник шапошных знакомств
для равноденствия и смысла

застольным ландышем взамен
гитары ветреной июля
черноголовые уснули
перекрещенья перемен

и там в безмолвии ночном
где ветка ивы остролистой
отроги мрачные втроем
для передачи австралийской

природа плещется живи
Наташа! радуется ласке
уединения любви
подобострастная развязка

зеленоглаз простоволос
доволен жизнью беспредельно
на склоне рыцарского тела
победным вымпелом берез

в кофейных зернах отсырев
асфальта вылитые звенья
на берегу стихотворенья
переведу перегорев

великой млечности настой
такое вновь перенимая
бескровный город роговой
улитка радужная мая.



V

С годами пришедшие с моря
сдирают загар цепенея
торопятся проводы кори
и ропоту хлопоты с нею

прислуга любви не замедлит
ловить в постепенности тая
смолистого лепета леди
прогул самодельного края

и рост проследить исподлобья
надбровными дугами рея
в разорванном правдоподобье
пытается поступь пигмея.



VI

На майке фасон синебровый
молочные тяготы крепости
доносится беспрекословно
лягушек речная нелепица

плотина звучит коротая
но рядом и реже у лопасти
настой леденца замечая
прикус шоколадный торопится

теряя и грея размах
жемчужная топь переспрашивай
кулачная в полутонах
цепная на сгустках оранжевых

и там выбирай свысока
талон распечатывай — вынеси
счастливый товар моряка
налет фиолетовой примеси

чуть слышно дремота плывет
покой родниковый превысится
вода ледниковая плот
подымет и выручит выходцев

тогда новогодняя гладь
ее ненаглядная просится
унылая лесенка вспять
церковная разноголосица.



VII

Три вымпела реют во рву
у города ранит укрытие
на сгибе луча изорву
звезду золотую наития

еще серпантин замирал
до судорог рядом до скорого
течения бурь кочевал
точеных ботфорт Христофоровых

любимые! нечего страх
разменивать вечеру! разница —
слоеный (соленый) кристалл впопыхах
верительной грамоты празднества

повальная так глубока
до обморока неурядица!
военная сеть паука
уляжется или уладится

игольчатых стрел начеку
купается новое плаванье
корвет боевой наверху
колеса и волосы гавани

вороны сигнальная тьма
задира молчун перечитывай
копеечной розни тюрьма
гостинцев и сладости липовой

даримая до кругаля
ранимая до одарения
торопится вплавь шевеля
таинственной россыпью гения.



ОТРЫВОК
 
I

Ты горемыка проклинай гостей
бумажный аист под шумок забредший
латунный лист не полно ли — о ней
нет эпитафий — я такой же прежний

где арфы слог недолго шлифовать
где жив шельмец с шагреневою кожей
и только набекрень и танцевать
и вслух сказать: поверьте мне — похожи

на ясновидцев наши мастера —
но по душе эзоповские речи
не только завтра только не вчера
не принимай — неискренность не легче

не по домам — довольно прощелыг
не удручайте ваших балагуров
я их питомец я уже привык
не огорчайте образумьте хмурых

фотограф плут навек запечатлей
валторны вензель над решеткой шаткой
признанье переплетчиц площадей
кривую мглу покинувших украдкой

о щеголь южный! шастать и шалеть
точить балясы ждать подслеповато
уже ушли — немного ли жалеть
уже далек уже себя просватал

куда еще? язычеством больны
но кто кивнет что сорваны крещенья?
здесь логово луны и сатаны
и кто шепнет что не было священней

что зной царит в рубахе нараспах
что шум грядет что тишина бессильна
что просьбы ждут на каменных столбах —
на этот раз кого еще спросили?

дельфин лиловый пряжка на ремне
и ты собрался? веет облаками
среди беды пригрезится ли мне
среди любви ли дремлет огоньками?

что знают долг — и слово выручай
несут порой обеими руками
кому прикажут — ты не замечай
не донимай не трогай узелками

что зреют сливы и вода свежа
что в путь умыться — Бог с тобой водица
что растеряв утешив подождав —
куда еще к закату расходиться?

что клей вишневый крепче позолот
что листья плавит лампа-волокуша
куда уже? и заново зовет —
куда еще? и недоверья слушай

мне жить как жать а временами ждать
полынь да хлеб да медяки-пустышки
трава спьяна не скоро горевать
не приучаться — это понаслышке

еще прохлада покаяний звон
линялый клен подковы вдоль забора
не поднимай — монисто похорон
и виноград за ширмой коридора

друзья приходят в белый балаган
цыганок держат горькие ромашки
не донимайте — только ли делам
пришел черед — изменчивы замашки

идут актеры — слово бобылям
входите плачьте — мы сыграем снова
я буду помнить долго ли была
ранима даль и невозвратно слово

что иногда увидится с трудом
что в наши дни возможно на мгновенье
что изведет что успокоит сном
законы неизменных поколений

что луг закошен и придут сказать
что косари заведомо убиты
что говор глух и высохла слеза
и мы теперь раскованы и квиты —

Орфеев голос Аполлонов лук —
не все равно ли? к осени прощенье
к зиме молва — не сосчитать разлук
лишь голуби услышат возвращенья.



II

А к осени не спросится узор
витых гардин — и людям с вечеринки
не позабыть насколько нехитер
прямоугольный говорок пластинки

неверна поступь — снова ни гроша
теперь пешком — еще к песку припали
твои следы — еще жива душа
навстречу мост — на цыпочки привстали

пропали — тишь и мимолетный плеск
и спящий лист не верящему дорог
все глуше крыши — озари навес
скорбящий парк — столкни к чертям пригорок

аллея сто шагов береговой
размытый пляж моргающая сводня
переведи на русский перерой
словарь намеков — завтра не сегодня

застегнут плащ — ты отсветом томим
как спичкой уголь как луной долина
не унывай еще поговорим
уже асфальт уже неизлечима

и смертоносна в горле хрипота
уже от павших в битве изваяний
домов долгов дождлива нищета
а высота не видит расставаний

неравнодушен рыжий балахон
литых витрин к безумной заварухе
оград и крыш — и прячась за балкон
пустой прожектор обратился к слуху

что слышать мне? что придадут потом?
без роду-племени проведай передумай
что служба длится словно кверху дном
корабль и ветром не заполнит трюмы

что в наше время спешная сильна
смешливая и злая потасовка
деревьев стен и музыки спьяна
что каждый час уже наизготовку

что признаков что попросту невзгод —
молитве места не искать — оставят
и переспросят скоро ли поймет —
старею мама — возвращенья старят

вишневой пылью скажется тоска
я молчалив и знаю атрибуты
дождей и снов — из одного лотка
закуплены одеты и обуты

и вот опять дела мои просты
и вот опять лиха беда начало
никто не знал — не обернувшись ты
входил к себе — ничто не выручало

о горечь губ и красного вина
и очертанья глаз угомонивших
октябрьской ранью в переплет окна
повеявшей за стольких нелюбивших!



КРЫМ — АВГУСТ

Если зимняя стужа маячит
рыбакам подобру различать —
неподвижные всадники скачут
незаметные люди молчат.

I

Осыпаются листья
на веранде моей тишина велика —
уговор фаталиста
пианиста ли наверняка
что в четыре руки
как припухли уловки актрис
моряку вопреки
старику поиграть собрались

на бульваре полынь
или стекол ряды на пути
журавлиный ли клин
пролетит посреди паутин —
погляди погляди
это люди живут в сентябре
словно крест на груди
или след на вишневой коре

на сосновых ветвях
поднимается старая тьма
что на грех и на страх
рыбакам обещает зима
золотые стрелки
магазины дома добела
где летят светляки
и на синей бумаге дела

погоди переход
было стремя покоя сирот —
слышу осени ход
или дремлют часы у ворот —
холодов посреди
замирают вдали якоря
городок на груди
согревает ребенку заря.



II

Неторопливые стихи
спадают с гор — танцуют одаряя
улыбкой зал красавицы седые
и желуди рассыпанные тут же
свой грустный вальс закончили и ждут

белки передвигающие лица
таращат изумленные любя
для досок шахматных срываются орлы
автобусы сжимаются в ущелье
и прядают растения хрипя

стволы перебирают оробев
спокойным пальцам скрипка непослушна
беседка открывается в двенадцать
увешанная бубенцами
обязаны пригожие ручьи

русалка лопушиная моя
оленьими рогами назначаю
и длинными ветвями обовью
чтоб ландыша назойливое семя
невесте приносили светляки

струны отяготит величина
к утесу кипарис
а ниже
зашито золото в церковной книге
и лето кумачовое нежней.



III

Распаренный в переборах
обиды желанной корень
чешуйчатых ставень шорох
дома с мостовыми вровень

коричневые гобелены
дельфины с горячей кровью
но жалко заменят стены
улиток заденут бровью

из маленьких сказок венских
беспечная наша юность
на твердых ресницах женских
крутого белка округлость

осколки предплечий гребни
подсвечники в мягких пальцах
теперь до родной деревни
любая дорога пряльце.



IV

Как производное от Хлебникова
хлебни ков
ко взору взор
в кувшинке станет иней
в пустыне ель и лебедя родня
и еле-еле но уже весома
не подступает к горлу тишина

рыжеволосый странник истощал
и говорит протяжно бережливо
но то и дело Р перебежит
до буквы Г для Гения и Горя
а буква Д дает Дорогу День
а День дает Довольство или Долю

Довольствуйся Далеким Дорогим
Даримым неДоверчивым — но полночь
не утончает а отождествляет
припухлых губ движение на месте —
мелодия но месяц соскользнул —
бескостная стручка передовая
для вишен полукруглых подравняй
легонько подтолкни и поверни
согревший плод — и мало винограда!

брелоки вглубь — прибоя налегке
уже недолговечно колыханье
фиалки холодок и мандарина
катящаяся мишура —
рождественские поздравленья
мороженщицы почта — равновесье
но чаши на весах переверни
и заново раскачивает слово

в горах руины трепета ли к морю
настурция настойка янтаря
бутылок ломят грудой чудеса
танцуют ожидая наважденья
рубина лад прохожих говорок
щипок щеке — щиток стене упрямой
ах заболела репы голова!
пытается подвинуться до спячки —
побриться бы да деньги шелестят

любимая! тебе не подниму
ни зеркало ни притолоки крест
шестнадцать ран и двадцать семь — заменим
шестнадцать восемнадцатью — старайся
раскинувшись стройна переболев
надолго успокоившись сбываться

качаются столетия — сегодня
начало Христофоровых страстей
туман и компас фосфор и туман
кручения апреля завершаю
вертящееся нимбом волшебство
для вещества созревшего в ладони
алхимика астролога врача
шиповником лечебным или смыслом —
полощет ветер знамя наливное
играют в трубах рыбы молчаливо
и близится начало сентября.



Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.




Журнал "Нева" 8, 2017.



Стихи


Владимир АЛЕЙНИКОВ


Владимир Дмитриевич Алейников — русский поэт, прозаик, переводчик, художник, родился в 1946 году в Перми. Вырос на Украине, в Кривом Роге. Окончил искусствоведческое отделение исторического факультета МГУ. Публикации стихов и прозы на родине начались в период перестройки. Автор многих книг стихов и прозы — воспоминаний об ушедшей эпохе и своих современниках. Стихи переведены на различные языки. Лауреат премии Андрея Белого, Международной Отметины имени Давида Бурлюка, Бунинской премии, ряда журнальных премий. Книга "Пир" — лонг-лист премии Букера, книга "Голос и свет" — лонг-лист премии "Большая книга", книга "Тадзимас" — шорт-лист премии Дельвига и лонг-лист Бунинской премии. Член редколлегии журналов "Стрелец", "Крещатик", "Перформанс". Член Союза писателей Москвы, Союза писателей XXI века и Высшего творческого совета этого союза. Член ПЕН-клуба. Поэт года (2009). Человек года (2010). Награжден двумя медалями и орденом. Живет в Москве и Коктебеле.

* * *

Я высоким светом опален —
Отчего неведомого жаждем? —
Не приходит больше почтальон,
К огорченью дремлющих сограждан.
Не напишут, что ли, наугад,
Адреса с листвою перепутав,
Чтобы твой из будущего взгляд
Оказался рядышком в минуту?
Где вороний слыхивал концерт,
Даже черт смятения не понял —
И тобой надписанный конверт,
Словно лист доверчивый, приподнял.
Я отвечу — вечер недалек —
Пусть в ночи приветствие помчится,
Где окошка греет уголек
И в гостях напутствие дичится.
Я отвечу — наскоро, вчерне
Начертав запавшие в сознанье
Письмена, знакомые вполне
Для тебя, мое воспоминанье.
Ты лети, воздушное письмо,
Продлевай от древа и до древа
Этот шлях из области Рамо
В государство Бахова распева.
В поднебесье вздрагивая чуть,
Ты лети, осеннее посланье,
И в пути ниспосланном побудь,
Чтобы щек почувствовать касанье.
И, в ладони легче соловья,
Ты открой, что встреча недалече,
Чтобы вновь заслушивался я
Красотой даруемою речи.


* * *

Звездный Ковш на западе горит,
Стынет в реках черная вода.
Где сверчки, поющие навзрыд?
Затаились, чуя холода.
Наперед не стоит забегать
Даже в мыслях, — будет и тепло.
Что тебе сумеют подсказать?
Что за веру сердце обрело?
Воздух плотен. Тени тяжелы.
Неподвижна влажная листва.
Все слова для вечера малы —
Уместится в памяти едва.
Западут в сознание огни,
Ломкий луч за грань перешагнет
Тишины, знакомой искони,
Словно там тебя недостает.
Что ты слышишь? Поздно и темно.
Глушь такая — вряд ли объяснишь.
Поглядишь, сощурясь, за окно.
На крыльце, сутулясь, постоишь.
Всё — с тобой. О чем тебе гадать,
Если жизнь по-прежнему — одна?
Чуть повыше голову поднять,
Отойти спокойно от окна.


* * *

Ну что за чувство в этих снах,
Упрямо к сердцу пробиваясь,
Грустит о прежних временах,
Таясь — и все-таки сбываясь?
Оно маячит на виду,
К земным протянуто щедротам,
И повторяется в бреду
Вон там, за первым поворотом.
Не с ним ли вместе наобум
Блуждаем странными кругами,
Не избавляемся от дум
И расстаемся с берегами?
Слоистый вечера агат
К луне мгновенно привыкает —
И словно призрачный фрегат,
Виденье ночи возникает.
И в небесах без потолков
Мерцает путаница лета,
Не обходясь без пустяков,
Когда от лампы мало света.
Комар-мизгирь да нетопырь
Мелькнут, с фантомами не споря, —
И запах, цвета поводырь,
Иных приводит прямо к морю.
Оно настигнет — и назад
Шатнется лавою сплошною,
Оно распластывает сад
И примиряет с тишиною.
Оно вольется в этот лад,
Проникнет в поры и пустоты —
И видеть сызнова ты рад
К нему приникшие высоты.


* * *

Птахой единственной в небе пустом,
Чтобы вон там, впереди, за мостом,
С грустью смотреть на вздыхающих —
Ах, по кому же? — прохожих чудных,
Юность мелькнула — ну что ей до них,
Воздух горстями хватающих!
Нить расставанья тиха и легка
Держит ее золотая рука
Вечером, сызнова тающим, —
Чтоб не рвалась беспокойная связь,
Лица, в которые кротость вплелась,
Обращены к улетающим.
"Здравствуй!" — "Ну, здравствуй!" —
Пощады не жди,
Меж берегами черту проведи,
Выйди навстречу грядущему, —
Нет никого, кто бы понял, пойми,
Как нелегко мне теперь меж людьми
Скрытничать, отклика ждущему.
Некуда спрятаться — весь на виду —
Так вот небось и в легенду войду,
В перечень, вами же созданный,
Тех, кто для речи был к жертвам готов, —
Ах, на земле еще вдосталь цветов
С памятью, песням не розданной!


* * *

Пушинок тополиных на воде
Доселе небывалые скопленья,
Воздушные слияния, сцепленья,
Не виданные ранее нигде.
Как будто рухнул в воду Млечный Путь
Всей массой разбухающего света,
Заполнил нестихающее лето
Настолько, что давно полна им грудь.
А с берега другой сочится свет —
Акации, туманясь, отцветают,
Как будто светляки, струясь, мерцают,
И времени, чтоб разгореться, нет.
Переизбыток этой белизны
Такое вызывает ощущенье,
Как в час, когда вершится причащенье
И прозревать болящие должны.
Затем и дни в июне столь длинны,
Столь ночи смущены своим бессильем,
Что неизбежным жизни изобильем
Все, в ком душа поет, вдохновлены.
Затем душа поющая светла,
Что нет ей смысла прятаться в потемках,
В незримых гранях, в наслоеньях ломких, —
И мир она, не медля, приняла.


* * *

Привыкший делать все наоборот,
Я вышел слишком рано за ворота —
И вот навстречу хлынули щедроты,
Обрушились и ринулись вперед,
Потом сомкнули плотное кольцо,
Потом его мгновенно разомкнули —
И я стоял в сиянии и гуле,
Подняв к востоку мокрое лицо.
Там было все — источник бил тепла,
Клубились воли рвенье и движенье,
Земли броженье, к небу притяженье,
Круженье смысла, слова и числа, —
И что-то там, пульсируя, дыша,
Сквозь твердь упрямо к миру пробивалось, —
И только чуять снова оставалось,
К чему теперь вела меня душа.
Бывало все, что в жизни быть могло,
И, как ни странно, многое сбывалось,
Грубело пламя, ливнями смывалось
Все то, что к солнцу прежде проросло, —
Изломанной судьбы я не искал —
И все как есть приемлю молчаливо,
Привычно глядя в сторону залива,
Где свет свой дар в пространстве расплескал.




Журнал "Юность" 7(378), 2017.



"Пусть все находится в движении…"


Владимир АЛЕЙНИКОВ

Вот умер Евтушенко. Больше в России нет поэтов?
Иван Кузькин, Саратов


ОТ РЕДАКЦИИ

Уважаемый Иван! В России еще остались настоящие поэты. Просто государству на них глубоко наплевать. Недавно один из лоснящихся от икорной диеты крупных чиновников заявил, что поэзия у нас на подъеме. Тут банальная подмена. На подъеме у нас дешевая, полуграмотная, стихоплетная самодеятельность от Сети до самых до окраин. Именно это одобряется сегодняшними власть имущими. Да и сами чиновники и отпрыски их крапают рифмованные опусы совсем не державинского уровня. Этим многое и объясняется.
Евтушенко — последний поэт, которого жители России знали в лицо. Евгений Александрович смог насладиться всеми благами государственной поддержки советского времени. Поэтическая личность Евтушенко состоялась благодаря именно государству СССР. Но были настоящие яркие поэты, которые состоялись через протест, через противостояние, через "лингвистические" разногласия с государством СССР. Состоялись вопреки! Их зачастую не знали в лицо (не знают и поныне), но созданное ими передавалось как сокровище — от поколения к поколению. К таким поэтам принадлежит Владимир Дмитриевич Алейников. Он с нами в этом номере.

NOTABENE

Владимир Алейников, русский поэт, прозаик, переводчик, художник, родился в 1946 году в Перми. Вырос на Украине, в Кривом Роге. Окончил искусствоведческое отделение исторического факультета МГУ. Работал в археологических экспедициях, в школе, в газете. Основатель и лидер легендарного литературного содружества СМОГ. С 1965 года стихи публиковались на Западе. При советской власти в отечестве не издавался. Более четверти века тексты его широко распространялись в самиздате. В восьмидесятых годах был известен как переводчик поэзии народов СССР. Публикации стихов и прозы на родине начались в период перестройки. Автор многих книг стихов и прозы — воспоминаний об ушедшей
эпохе и своих современниках. Стихи переведены на различные языки. Лауреат премии Андрея Белого, Международной Отметины имени Давида Бурлюка, Бунинской премии, ряда журнальных премий. Книга "Пир" — лонг-лист премии Букера, книга "Голос и свет" — лонг-лист премии "Большая книга", книга "Тадзимас" — шорт-лист премии Дельвига и лонг-лист Бунинской премии. Член редколлегии журналов "Стрелец", "Крещатик", "Перформанс", "Дон". Член Союза писателей Москвы, Союза писателей XXI века и Высшего творческого совета этого Союза. Член ПЕН-клуба. Поэт года (2009). Человек года (2010). Награжден двумя медалями и орденом. Живет в Москве и Коктебеле.


ВЛАДИМИР АЛЕЙНИКОВ: "ПУСТЬ ВСЕ НАХОДИТСЯ В ДВИЖЕНИИ..."


— Владимир Дмитриевич, хороший поэт — это жизненный опыт и мастерство. В какой пропорции они должны быть, как Вы считаете?

— Поэт — это прежде всего дар. Чем крупнее дар, тем значительнее поэт. Без жизненного опыта трудно представить любого человека. В том числе и поэта. Больше ли, меньше ли, но есть этот опыт у всех. Мастерство необходимо тоже каждому, каким бы делом он в жизни ни занимался. Хороших поэтов на Руси раньше, на протяжении предыдущих столетий, было немало, да и нынче, в начале нового века, они все-таки есть. Аркадий Акимович Штейнберг, поэт и переводчик, у которого за плечами был огромный жизненный опыт, включавший Отечественную войну и лагеря, в прежние годы говорил: "Русская поэзия — это такая армия, где взводами генералы командуют". Имелось в виду, что в нашей стране хороший поэт — вовсе не редкость. А великих поэтов — единицы, в любую эпоху, какой бы прекрасной или сложной она ни была. Важно, как поэт распорядится своим даром — некоторыми способностями, талантом или даже гением. Вот здесь и нужно мастерство. Надо уметь работать. Надо быть настоящим тружеником. Например, давний мой друг молодости и соратник по СМОГу Леонид Губанов обладал крупным даром, ярким, стихийным, данным ему от природы. Но так и не сумел свою избыточную стихийность организовать, отнестись к ней разумно. Поэтому его стихи, переполненные плещущей через край энергией, хаотичны, в них вдосталь провалов, нелепиц, повторов, несмотря на немалое число замечательных строк и фрагментов. А другой мой давний приятель, Александр Величанский, обладавший даром совсем иного рода, сумел создать свою поэтику, организовать свои стихи. И они, при минимуме изобразительных средств, максимально воздействуют на читателей. Важна и культура, образованность поэта. Без этого заниматься писанием стихов не стоит. Самообразование должно продолжаться всю жизнь. Совершенствоваться — надо. Иметь трезвый взгляд на себя и на свои писания, чтобы не самообольщаться и не попадать под влияние похвал, порою искренних и вполне заслуженных, но иногда и лживых, тоже надо. Пройти хорошую школу, чтобы обрести мастерство, — надо. И так далее. Сплошное "надо". Но прежде всего — нужен дар. Человек сам обычно понимает, каков он у него, этот дар. И никаких кривляний, никакого притворства здесь быть не должно. Дар осознается человеком и ведет его — в жизни и в творчестве. С одаренностью у основной массы стихотворцев — совсем туго. В затянувшийся период нынешнего "как бы времени" появилось несметное количество людей, сочиняющих стихи и почему-то считающих себя поэтами. Но это ведь — та самая "армия поэтов", о которой еще в двадцатых годах минувшего столетия провидчески писал Мандельштам. То есть — некое гипертрофированное, разномастное сборище, необъятное пустое место, спешно заполняемое что-то там сочиняющими и при этом весьма амбициозными людьми, этакая дикарская тусовка, всеобщая лихорадочная пляска на рассыпающихся вдребезги никудышных стихотворных строчках, как на чьих-то костях. Поэзия мстит за варварское отношение к ней. Обращаться с ней следует бережно. Ее надо чтить и беречь. А сейчас — и спасать. Во всем, всегда и везде, нужна мера. Это хорошо, намного лучше других, понимал Николай Заболоцкий. Все его позднее творчество — изумительный синтез, где традиция в родстве с авангардом, где благородство и чувство меры, боль и радость, весомость каждого слова и метафоричность, гармония и фантазия, любовь и вера образуют неразрывное единство и продлевают дыхание речи, — настоящая русская классика. Авангард хорош тогда, когда в основе его лежит традиция. А традиция — понятие уникальное, универсальное, многогранное, органически включающее в себя, как необходимое звено, и авангард. Нынешние записные авангардисты, в основном люди малоталантливые, часто, как щитом, прикрываются Хлебниковым. Но у Хлебникова в стихах абсолютно все органично, даже в его экспериментальных вещах, и это грандиозный поэт. Что же такое авангард? Это — новизна. Новый звук, новое отношение к метафоре, новая структура стиха, новизна восприятия действительности, новизна в осознании мира как единого целого. Незаемная. Личная. Собственная. У каждого поэта — своя. Да еще и узнаваемость. Наилучшая — мгновенная. Даже по одной строке. Свой голос. В котором все тона буквально лучатся новизной. Свой лад. Своя музыка, без которой поэзия вообще невозможна. Свое дыхание. Свои ритмы. Новизна предельно искренняя, чистая, такая, как в детстве, с именно детским, уцелевшим, проявляющимся в любом возрасте, изумлением перед распахнутым зрению и слуху миром. И это есть у всех крупных русских поэтов. На русскую поэзию двадцатого века основное влияние оказали два поэта — Иннокентий Анненский и Велимир Хлебников.
Без Анненского не было бы ни акмеистов, ни Пастернака. Без Хлебникова не было бы Хармса, Введенского. И второго периода поэзии Осипа Мандельштама, начиная с двадцатых годов и заканчивая "Воронежскими тетрадями", не было бы, я уверен в этом, без основательных бесед Мандельштама с Хлебниковым, без внимательного чтения им хлебниковских текстов, без хлебниковского воздействия на него, оказавшегося более чем благотворным. Хлебникова всю жизнь чтил и Заболоцкий. Но посмотрите, как великолепно усвоил он хлебниковские уроки, насколько полезной для него оказалась эта школа, как верно и умно понял он главное, важное для него, развил и укрепил уже собственными открытиями и достижениями. Так что воздействие и влияние обнаружить можно у всех поэтов. Более того. Поскольку поэтическая материя едина, у поэтов, живущих в разные эпохи, бывают почти буквальные совпадения в стихах. Во вселенной все построено на вибрациях. Поэт улавливает эти вибрации и выражает их в слове. В русской поэзии все взаимосвязано, переплетено, соединено незримыми, духовными нитями. Лучшие ее образцы — выражение всего сущего. Главное в поэзии — речь. И это действительно — наше все.

— Ян Бруштейн назвал Вас поэтом, свободным от времени. Согласны с таким определением? Какова цена этой свободы?

— Такое определение перекликается со словами Евгения Рейна, сказавшего, что все поэты (он выразился: "все мы") — патриоты времени, а я — патриот пространства. Почему я свободен от времени? Величанский писал, что время — мой кровный должник. Но есть ли оно, время? Достоевский в этом сомневался. И действительно, что это такое — время? Почему привыкли мы к тому, что оно существует, влияет на нашу жизнь? Поскольку другого определения для того, чтобы обозначать некие отрезки человеческого существования, нет, приходится примиряться с тем, что оно, время, есть и немало всего значит в жизни. Я свободен от времени, навязанного мне извне — допустим, режимом, делающим его сложным, драматичным, или даже трагичным, или чем-нибудь еще, дисгармоничным для моей жизни и творчества, чуждым для меня. Свобода нужна мне так же, как дыхание. Цена этой свободы чрезвычайно высока. По существу, в своем многолетнем служении добру и свету, с арсеналом своих писаний, стихов и прозы, с непрерывным выживанием и выстаиванием, со своей позицией человека, не желающего участвовать в хаосе, со своим образом жизни, разительно непохожим на жизнь современников, с ясным пониманием того непреложного факта, что занят я своим делом, тем, к которому призван, я нахожусь в постоянном сражении со злом, во всех очевидных и скрытых его
проявлениях. И поэтому необходима мне и жизненно важна моя независимость от всего, что мешает мне жить и работать. Пресловутого литературного процесса нет и быть не может, потому что литературу создают одиночки. В любых условиях, в самых разных, даже отчаянно трудных обстоятельствах, я всегда оставался самим собою. Конечно, непросто вести себя именно так. Но это — моя жизнь. И мой путь. И я поступаю так, как считаю нужным. И никто мне на пути моем не указ. И мое время — всегда со мной. Здесь и повсюду. Почти тридцать лет назад один понимающий поэзию человек сказал, что я уже часть будущего. Знаю, что стихи мои будут жить и в грядущем. А в настоящем — надо много работать. Надо заслужить пропуск в грядущее. Обычно я говорю: каждому времени — свои песни. В шестидесятых годах, крылатых, благодаря молодости, с ее дерзаниями, с постоянными открытиями, с усвоением и постижением всего, что пришло ко мне тогда, и культуры, и жизни, я писал стихи так, как это было созвучно этому времени, в семидесятых, драматичных, а порой и трагичных для меня, — уже по-другому, в восьмидесятых, когда весь прежний андеграундный уклад моей жизни претерпел изменения, поэтика тоже менялась, в девяностых, когда я обостренно ощущал, что нахожусь на грани двух эпох, уходящей и приходящей, на разломе, стихи мои выражали это состояние души и сердца, в новом веке стихи впитали токи нового времени, которое стараюсь я осмыслить и выразить в своих вещах. Каждый мой творческий период — это движение вперед, вглубь и ввысь. Имя времени — наше слово. Наша русская речь. Покуда жива наша речь, все мы живы.

— Более четверти века Вы живете наедине с Коктебелем. В чем особенность этого места?

Коктебель — благодатное и благословенное место. Здесь жив дух. Здесь есть прямая связь с космосом. Живу я здесь с 1991 года. Впервые в Коктебеле я оказался в мае 1964 года. И сразу понял: когда-нибудь я буду жить именно здесь. В последующие годы я постоянно, часто приезжал сюда, подолгу здесь обитал. Я знал Марию Степановну Волошину, старых коктебельцев, из волошинского круга, дружил с Марией Николаевной Изергиной, великой женщиной, в доме у которой десятилетиями бывали лучшие люди страны. Можно сказать, что живу я здесь, если учитывать прежние мои частые приезды, дольше Волошина. И написал здесь больше, чем он. Я терпеть не могу, когда меня сравнивают с Волошиным. Мы совершенно разные люди. Только и у него, и у меня по отцовской линии — запорожские, казацкие предки. Вот и все. Фамилия Волошин — не от цветка василька, по-украински — волошки. Волошин — прозвище. Выходец из волошских земель. Некоторые шутят, что нынче волошинский профиль на скале, известный всем, сменился моим профилем. Все это — чушь. Разные люди, разные характеры, разное творчество. Я вырос на Украине, в Кривом Роге, среди скифских степей. И Коктебель я воспринимаю как часть моей Великой Скифии. Да и сам я, особенно с годами, седой, бородатый, похож на скифа. Посмотрите в Эрмитаже изображения скифов — и убедитесь в этом. Но я не просто похож на скифа, я и есть скиф. По семейным преданиям, наш древний род существует еще со скифских времен. Скифы украинских, причерноморских степей — это и есть казаки. А казаки — народ, крепкая ветвь могучего общерусского древа. Коктебель — еще и мистическое место. Творчество любого рода обретает здесь новое дыхание. Вот и выходит, что поселился я здесь вовсе не случайно. Так было предопределено. В прежние годы, когда были живы мои родители, я часто приезжал на свою родину, в Кривой Рог. Там есть друзья и знакомые, там довольно много почитателей и ценителей моих писаний. Там устраивали мои творческие вечера, выставки моей живописи и графики, публиковали мои тексты в местных изданиях. Но теперь на Украине — хаос, период смуты, гражданская война. Дом, в котором я вырос и столько всего написал, в котором долго жил и работал мой отец, Дмитрий Григорьевич Алейников, замечательный художник, в котором жила моя мама, Мария Михайловна Железнова, выдающийся педагог, учитель от Бога, в котором было в прежние времена так много всего доброго и светлого, полностью разграблен. Исчезли все отцовские картины. Да вообще все, что было в доме, исчезло. Зачем-то спилены деревья и виноградные лозы в саду и во дворе. Все загажено. Словом, руины былого рая. И все это — при афишируемой любви и уважении земляков ко мне и к моему творчеству. И вот уже третий год не бывал я на родине. С грустью приходится сказать, что ездить туда стало опасно. Сплошная боль. Остается — вспоминать прошлое. И оно не где-то далеко от меня. Оно — близкое, живущее во мне и сейчас. Каждый день вспоминаю я детство, юность, родителей, нашу природу, особую, светлейшую музыку былого, все, что было когда-то песней, сказкой и явью, что способствовало моему становлению, что было той драгоценной, необходимейшей для пишущего человека почвой, которую ничем не заменишь, что осталось в моей памяти, здесь, рядом со мной, навсегда. И понимаю: чтобы не мучиться так, находясь посреди непрерывных видений, сызнова оживающих событий, нахлынувших голосов, отголосков мелодий, разнообразных деталей и частностей, будничного и праздничного, утрат и обретений, прозрений и откровений, да вообще всего того, что составляло мою жизнь в минувшие годы, что наполняло ее, озаряло
немеркнущим светом, надо мне написать обо всем этом книгу. Надеюсь, я ее напишу. Коктебель — спасителен для меня. Здесь я живу как раз не наедине только с ним. Существует и связь со всем миром. Но здесь есть и необходимое для меня уединение. Это когда-то, особенно в семидесятых, когда я семь с половиной лет бездомничал, скитался по городам, вел я вынужденную, подчеркну это, богемную жизнь. А по натуре своей человек я домашний. Раньше — любил путешествовать. А нынче трудновато мне стало передвигаться в пространстве. Вот и говорю порой: внешний мир — сузился, зато внутренний мир — непрерывно расширяется. Жизнь коктебельская — это еще и здоровье. А оно людям очень даже нужно, и это особенно остро понимаешь в зрелых своих летах. Жизнь коктебельская — это покой и воля. Только не пушкинские, а мои. Личные. Выстраданные. Оправданные всеми прежними, тяжелыми для меня годами. Дарованные мне свыше. Так я считаю. Знаю, что говорю. Жизнь коктебельская — это счастливейшая, радостная возможность свободного, независимого, полноценного творчества. Это — ежедневная, большая работа. Я здесь не курортничаю. Я тружусь. Коктебель — обретение дома. И уже не родительского, а моего. Коктебель — то место на земле, где мне хорошо, где легко мне дышится, где я чувствую себя лучше, чем в Москве, куда приезжаю иногда, ненадолго, зимой, и вскоре уже возвращаюсь обратно. Коктебель — мое земное пристанище. Многое из того, что я предвижу или предчувствую, сбывается. Сбылся и Коктебель.

— Существует ли сегодня крымская литературная среда?

Откуда мне знать об этом? С местными литераторами я не общаюсь. Какой-то крымский союз писателей вроде существует. В Коктебеле, в сентябре, уже, наверное, чуть ли не пятнадцать лет подряд, проходит Волошинский литературный фестиваль. Меня на него периодически усиленно зазывают. Иногда я бывал там. На таких сборищах я чувствую себя инопланетянином. Или — как мой учитель Иоганн Себастьян Бах, на фоне собравшихся в пеструю стаю у моря и не очень-то профессионально, зачастую просто фальшиво, музицирующих современников. А в последние годы перестал я бывать на этом фестивале. И есть для этого весомые причины. Я считаю, что этот фестиваль — имитация некоей бурной деятельности, только и всего. Как, впрочем, и другие литературные фестивали, на которых изредка приходилось мне бывать. Не крымская, а коктебельская литературная среда существовала в шестидесятые и семидесятые годы, когда на веранде у Изергиной, или у Арендтов, или у Юрия Киселева, да и в доме Волошина, у Марии Степановны, шие сюда творческие люди, когда здесь читали стихи и прозу, беседовали, когда человеческое общение было необходимым для всех, когда нас вдохновляла и поддерживала выжившая, жизнетворная здешняя свобода. Старых коктебельцев осталось мало. Порой мы общаемся. Но золотая коктебельская эпоха — в прошлом. Нынешние "новые коктебельцы", как они себя называют, — совсем другие люди. В общем-то неплохие. Но — без того огня, который был в людях когда-то, в минувшие времена. Ну а сам Коктебель — это и есть, для меня, среда. Среда обитания. Конечно, литературная. Ведь именно здесь я работаю. Общаться можно — с морем, с горами, с холмами, с деревьями, с цветами. Разумеется, и с людьми. Несмотря на то, что живу я затворником, ко мне иногда приезжают хорошие люди. Или навещают меня. Так что традиция общения, пусть и не такая впечатляющая, с размахом, как прежде, а поскромнее, избирательная, все-таки продолжается.

— Про свою бытовую жизнь Вы говорите: "Довольствуюсь малым". Неужели отказались бы, к примеру, от автомобиля от восхищенного поклонника?

— Да, я действительно в быту довольствуюсь малым. И давно к этому привык. В молодости средств к существованию у меня всегда было в обрез. В семидесятых, в период моих скитаний, нередко приходилось и голодать. Вот и выработалось у меня полнейшее равнодушие к тому, что называют "дом — полная чаша", и тем более — к излишествам. И автомобиль мне совершенно не нужен. В технике я ничего не понимаю. И откуда в наше время возьмется восхищенный поклонник, который вознамерится подарить мне автомобиль? Мои поклонники — люди скромного достатка. А богатые думают только о себе любимых. Один мой знакомый как-то подсчитал количество строк и авторских листов в изданных моих книгах и заявил, что, мол, если бы мне за мои писания платили так, как это было принято в советское время, то у меня мог бы целый парк автомобилей быть, — этакая напрасная математика, не вызывающая у меня никаких эмоций. За изданные книги и за публикации в периодике нынче ничего не платят. Литературные мои заработки редки. Да и то налоговая комиссия, обнаружив у меня, пенсионера, дополнительный заработок, запросто может вычесть с меня пенсию за несколько месяцев. Так уже бывало. И мне с большим трудом удалось отстоять свою пенсию за полгода. Оказывается, если получающий пенсию человек подрабатывает уборщиком, то пенсию у него не вычитают. Но у литераторов-пенсионеров, если обнаруживают гонорары, даже небольшие, пенсию отбирают. И тем самым создают для пожилых писателей тяжелые условия для жизни. В ПЕН-клубе, где я состою, мне рассказывали знакомые, что многие писатели, особенно переводчики, вынуждены отказываться от работы и от полагающихся за нее гонораров, чтобы пенсию свою сохранить. Вячеслав Куприянов даже опубликовал в "Литературной газете" гневную статью об этом безобразии с изыманием пенсий у писателей. Но статья эта положение не улучшила. Ни налоговики, ни богачи о писателях, бывших "властителях дум", посреди современных бредовых законов, не думают. Живу я в основном на пенсию.

— Как часто Вы писали стихотворение с первой строки?

— Очень часто я писал стихотворение именно с первой строки. Она ведь — камертонная. Рождает звук. Вытягивает за собою все остальное звучание, всю музыку. Так и в прозе. Первая фраза — главная. Она определяет все, что будет написано потом. А в этом "потом", как сказал Григорий Саввич Сковорода, "все происходит из бездны глубокого сердца".

— Коллеги считают Вас поэтом-мистиком. Многое ли из написанного Вами сбывалось?

Вся настоящая русская поэзия — мистична. И Ригведа, созданная в Поднепровье и только намного позже, уже в Индии, когда на смену устной традиции, чрезвычайно живучей, существующей в народе до сих пор, пришла традиция письменная, наконец записанная. И "Слово о полку Игореве". И "Боянов гимн". И народные песни. И стихи русских классиков. Это заложено уже в самой нашей речи. И — в мироощущении. У меня — ведическое мироощущение. Я ведический поэт. И у этой нашей русской мистичности — свои особенности. Она — светлая. Она существует по законам вселенной. И дает человеку возможность чувствовать себя увереннее в мире. И дает ему право на разумные поступки. И дарует ему право на полноценную жизнь. О самих себе, о том, что сбудется, поэту лучше помалкивать. Все эти пророчества — сбываются. Губанов еще в восемнадцатилетнем возрасте написал, что умрет он в сентябре, в тридцать семь лет. Так все и вышло. Примеров подобных — предостаточно. Всевозможных предчувствий, предвидения будущего и прочих взглядов наперед у меня было много. И столькое сбывалось, что я стал с этим вести себя осторожнее. Однажды, в феврале шестьдесят пятого года, в Крыму, в метель, ехал я по старой горной дороге на маленьком автобусе из Алушты в Судак. Ехал — и писал в пути одну большую и действительно мистическую вещь, которая называлась "Комедия". Когда я написал некоторые, как оказалось, провидческие строки, я вдруг отчетливо понял, что прямо сейчас автобус упадет в пропасть. И в тот же миг автобус начал съезжать в пропасть. И зацепился колесом за придорожный столбик, да так и застыл. И мы, немногочисленные зимние пассажиры, чудом сумели выбраться из него. Долго мы стояли посреди метели. Наш автобус — висел над пропастью. Наконец из снежного роения появилась колонна грузовиков. И автобус вытащили на дорогу. И я добрался до Судака. Позже я понял, что в моих мистических строчках, написанных в автобусе, все же была надежда на спасение. Это — лишь один случай, хотя мог бы я рассказать истории и пострашнее, да не хочу этого делать.

— В следующем году исполнится 55 лет с момента Вашей первой публикации. Как отметите эту дату?

— Так уж получилось, что как поэт сформировался я рано. В шестьдесят втором, шестьдесят третьем годах, да и позже, в шестидесятых, я писал стихотворения и поэмы, от которых и теперь не отказываюсь. И это хорошие, сильные, особенно если учитывать возраст, в котором они написаны, и до сих пор меня самого иногда изумляющие, буквально сияющие новизной, с интуитивными находками и открытиями, чистые, полнокровные стихи. Очень мои. Мгновенно узнаваемые. Наверное, добрых два тома наберется. Никогда эти вещи свои не подсчитывал. Они терялись, уничтожались, находились, вспоминались. Они выжили. И сейчас живут. И ни одна строка из этого добра доселе не опубликована. Когда-нибудь, возможно, издадут это. А также — неопубликованные стихи семидесятых и восьмидесятых. Будет "Неизданный Алейников". Как был издан том "Неизданный Хлебников". Надеюсь, что издадут и многие мои неопубликованные переводы. В годы скитаний большое количество моих текстов было утрачено. В искусстве нужны жертвы. Но не такие ведь глобальные, как у меня. Однако — все у нас бывает. В том числе и чудеса. Когда я поселился в Коктебеле, у меня открылась вторая память. И я стал вспоминать, а потом и записывать, прежние свои тексты. А потом, по частям, ко мне вернулась изрядная часть давних текстов, которые я считал безнадежно пропавшими. Их сохранили и вернули мне, уже в девяностых, некоторые хорошие люди. И моя мама сохранила в нашем криворожском доме давние мои стихи и прозу. И сейчас я пишу эти строки в окружении груд своих рукописей. Тексты записаны в основном от руки и находятся в разном состоянии. Иногда это машинопись. Все — в единственном экземпляре. Понимаю, что пора мне привести в порядок эти уцелевшие в прежних невзгодах писания, стихи и прозу, перепечатать их, внести в компьютер. Но, как я обычно выражаюсь, головы на все не хватает. Ведь я постоянно пишу новые вещи, прозу, и время тогда идет по-другому, и я живу словно в другом измерении. Ничего, с Божьей помощью, поступательно, сделаю все необходимое. Мне рассказывали, что Владимир Микушевич, рассуждая о
моих частично изданных ранних стихах (тех, которые сохранились и были у меня в то время, когда в начале девяностых возникла возможность издания книг), говорил, что Артюр Рембо, в таком же возрасте, как и я, сформировавшийся как поэт, бросил писать стихи, а я не бросил, продолжил и этим вроде как победил. Думаю, что Рембо оставил поэзию потому, что, после "Озарений" и "Сезона в аду", он устрашился открывшихся ему видений. В поэзии нужна — отвага. Писать я начал еще в школьные годы, лет в двенадцать. Сочинял вначале прозу — приключения, фантастику. Потом стал писать о реальной жизни. И несколько позднее — пришли стихи. С тех пор продолжаю их писать. В юности я непрерывно, очень много работал над своими текстами. Это была для меня необходимейшая школа. Хорошо, что она была. Вскоре пришло и мастерство. Дальше были — совершенствование, развитие, путь. Вот и получается, что первая моя публикация — вроде и ни при чем. И до этого немало всего было написано, и после этого. И никакую дату не стану я отмечать. Я и семидесятилетие свое не отмечал. Зачем подводить какие-то итоги? Пусть все находится в движении. Я, как и прежде, — в пути. Сказано ведь: "дорога — это жизнь". Вот именно. Мне еще многое надо суметь сделать.

— Вы думали в молодости, что будете писать всю жизнь?

— Я знал это с детства.

— Как Вам кажется, возможен ли в ближайшем будущем этакий СМОГ-2?

Новый СМОГ невозможен. Все хорошее бывает один раз. СМОГ — это я и Губанов. Оба мы — лидеры. Все остальные — потом. Идея содружества была моей. Название, аббревиатуру, — девиз, пароль, боевой клич, для нашего поколения, да и не только для него, придумал Губанов. Он, с этаким вызовом, расшифровывал аббревиатуру — Самое Молодое Общество Гениев. Я предпочитал говорить — Смелость, Мысль, Образ, Глубина. Пусть из-за нашего СМОГа была искорежена моя судьба, пусть из-за него было у меня слишком уж много неприятностей и бед, пусть из-за него меня четверть века не издавали на родине. Далее — "и так далее". Да мало ли что еще бывало! Было — и сплыло. И я выжил. И, слава богу, и ныне жив. Но СМОГ — явление. Причем небывалое. И оно уже не повторится. Нет ему аналогов. Нет и хотя бы отдаленного его подобия. Он — один такой. Он уникален. СМОГ появиться мог только в середине шестидесятых. И хотя власти, принявшие все возможные меры для того, чтобы уничтожить его на корню, утверждали, что он разгромлен, и это, видимо, их частично успокаивало, никуда он не делся. Все мы продолжали жить, работать, общаться. Эпоха была непростой. Это ведь и без объяснений понятно. В нашем сражении бывали и победы, и утраты. Некоторых смогистов уже нет на свете. Но и сейчас, покуда живы мы, ныне здравствующие участники этого содружества, несколько человек, седые люди почтенного возраста, сумевшие выжить, состояться, создать нечто серьезное в русской словесности, СМОГ существует. Мне столько раз приходилось писать и рассказывать о СМОГе, да и сейчас приходится, что я иногда в сердцах говорю — мол, надоел мне этот СМОГ хуже горькой редьки. Я всегда был сам по себе. Любая стадность мне чужда и противна. Содружество наше задумывалось как творческое, избирательное, для считаных участников. А нахлынула в него целая свора всяких оглоедов, и кое-кто из них, работая на соответствующие органы, так и норовил свернуть все на политические рельсы, из-за чего и начались репрессии. Политикой я сроду не занимался. Хотя среди моих друзей и знакомых были и правозащитники. Но раньше все друг друга знали. Пришлось многолетнюю череду неприятностей пережить. И то, что меня не печатали, — цветочки. Подразумевались и ягодки. Могли и посадить. Ни за что. Для острастки. В назидание другим. Могли и убить. Голову мне после чтений стихов разбивали. Кто это делал? Поди гадай теперь! У меня семь сотрясений мозга. И я в начале восьмидесятых, после очередного избиения, вообще перестал читать стихи на людях. Растянулось это почти на двадцать лет. Когда у меня, после всех предыдущих трудных лет, образовалась семья, появились дети, надо было нам на что-то жить. Поначалу соглашался я на любые литературные заработки. Выручили меня — переводы. В этом качестве, как оказалось, власти я устраивал. Переводил я в восьмидесятых поэзию народов СССР. Переводил очень хорошо. Ко мне уже стояла очередь национальных авторов, желающих, чтобы их стихи перевел именно я. Выходили книги переводов. Было множество публикаций в периодике. Я уже думал, что так вот и буду годами, десятилетиями, существовать со статусом переводчика, пусть и хорошего, пусть и вынужденно, да все же признанного властями, что публиковать мои стихи в периодике если и будут, то лишь изредка, да и то с купюрами, с цензорским вмешательством в тексты, что мои собственные сборники стихов, при благополучном стечении обстоятельств, когда-нибудь, в лучшем случае раз в пять-семь лет, может быть, основательно изуродовав тексты, как это было сплошь и рядом принято тогда, и будут издавать, да и то было это под вопросом. Я относился к переводам очень серьезно. И вкладывал в них много своего. Переводы поэзии — это ведь как в музыке, переложение с инструмента на инструмент. Надо сохранять дух, а не букву. Надо, чтобы переведенные стихи жили
в русской речи. И чем лучше поэт, который переводит чьи-то стихи, тем лучше и переводы. Но переводы, как верно утверждал Мандельштам, иссушают мозг. Мне надоело улучшать чьи-то тексты своими собственными словами. И вот, по чутью, как всегда у меня бывает, в девяностом году, переводить я решительно прекратил. И началась как раз именно тогда, словно подтверждая возможность чудес в нашей стране, пора свободного книгопечатания. И у меня вышли, одна за другой, несколько больших книг стихов. И начались некоторые изменения в моей жизни. Чудеса продолжались. И вскоре стал я жить в Коктебеле. И сразу же стал интенсивно, очень много работать, совершенно не думая об издании текстов. Мне было некогда. Я весь был в своих трудах. А потом, видимо, настало время и для изданий. И в начале нового века начали выходить мои книги. И это продолжается. Ну а СМОГ мне и раньше охотно припоминали разные недоброжелатели, да и нынче такое бывает. Вот и сказал я однажды Рейну, что надоел мне СМОГ. Женя тут же ответил, что у него такая же история с Бродским. И добавил, что СМОГ — просто некий довесок ко мне, что я всегда был сам по себе, независимым, самостоятельным. Хорошо, что это он понимает. О СМОГе приходится мне рассказывать и писать потому, что больше никто не знает всего, что было в этот период, так хорошо, как знаю я. И не только еще живым могиканам богемы это интересно и важно, поскольку они, свидетели прежних событий, хотят, чтобы память об этом осталась, но и подросшим, молодым поколениям. Вот и приходится мне, поворчав, продолжать свое дело просветителя человечества. Кто-то из литературоведов назвал меня в прессе "Нестором отечественного андеграунда". Так вот живешь — и что-нибудь новое о себе иногда узнаешь. Какой-то злостный псевдокритик в своей статейке написал, что нет у меня другой легенды, кроме СМОГа. Заурядная чушь! Я и сам — давно уже легенда. Куда изредка ни придешь, везде прежде всего слышишь, что я — живая легенда. И это ведь правда. Когда-то, в молодости, у меня, не издававшегося, неофициального поэта, стихи которого широко расходились только в самиздате, не просто известность, но настоящая слава была такой невероятной, что я, вспоминая об этом, сам себе удивляясь, только вздыхаю да покачиваю седой своей головой. На мои чтения стихов собирались толпы слушателей. Время было орфическим. Стихи тогда прекрасно воспринимались людьми с голоса. Мое чтение стихов, как утверждают люди, слышавшие это чтение в прежние годы, было настоящим искусством, особым, неповторимым. И записей моего давнего чтения практически нет. Магнитофоны тогда были редкостью. Это сейчас техника стала такой, что сделать видеозапись довольно легко. Да только до сих пор нет ни одной большой, ретроспективной записи моего чтения стихов. Так, понемногу, что-то появилось кое-где. Может быть, кто-нибудь еще спохватится, сделает большую запись. Если поймет, что давно пора это сделать. Нынче мне трудно стало читать стихи на моих редких творческих вечерах. Концентрация стихов такова, что я, читая их, особенно давние вещи, мгновенно, до секунды, вспоминаю все, что было когда-то, что связано с их написанием, и перехватывает дыхание, я волнуюсь, мне приходится продолжать читать на одной воле. Поэтому нынче я предпочитаю, чтобы стихи мои люди читали с листа. Чтобы находились наедине с моими изданными книгами.

— У Бориса Слуцкого есть такие строчки: "Расспросите меня про Сталина — я его современником был". А Вы себя чьим современником считаете?

— Да мало ли чьим был я современником! Изрядное количество людей, а вернее, множество людей, уже несколько поколений, — мои современники. Хлебников, когда его приятели-футуристы спорили, кто из них какой поэт, сказал: "А таких, как я, вообще больше нет". Могу я и о себе это сказать. Хлебников говорил: написал он столько стихов, что хватит их на мост до серебряного месяца. Думаю, моих стихов хватит для того, чтобы выйти за пределы солнечной системы. Так уж получилось, что написал я много всего. Значит, было что сказать. И еще напишу, даст Бог. Дело ведь не в количестве. Мой любимый композитор Бах тоже много музыки написал, до сих пор что-нибудь из его сочинений где-нибудь да находят. Жизнь моя, в которой всякое бывало, продолжается. И главнейшее в ней — творчество.

— Сохранились ли дружеские отношения с Эдуардом Лимоновым?

— Не сохранились. Он плохо ведет себя по отношению к прежним друзьям, в том числе и ко мне, в прежнюю эпоху сделавшему для него много доброго. Пусть живет так, как считает нужным. Его не переделаешь.

— В одном из интервью Вы сказали, что поэту нужна "отзывчивость среды". Кто и как сейчас увеличивает эту самую отзывчивость?

— Как можно увеличивать отзывчивость? Она или есть у людей, или ее нет и в помине. И среда — или она есть, или ее нет. Прежнюю нашу среду, которая действительно была отзывчивой, уже не вернешь. Многие мои друзья, приятели и знакомые умерли. Некоторые — живы. Но неофициальная, андеграундная, как теперь выражаются, наша среда — ушла вместе с прежней эпохой. Ныне я один остался — помнящий все и умеющий сказать об этом. Вот и пишу свои книги прозы, свою прозу поэта, свободную, ассоциативную, полифоничную, порою ритмическую, тяготеющую к поэзии, своеобразные воспоминания
о том, что было когда-то, о людях, которых я знал. Больше некому это сделать. Мои книги прозы образуют большую серию. Каждая книга имеет свое название. Общее название серии — "Отзывчивая среда". По известному выражению Чаадаева: "Слово звучит лишь в отзывчивой среде". Часть книг прозы издана, часть — в работе. Конечно, есть у меня и другая проза — романы, рассказы, эссе, записки. Все это не издано. Может быть, дождется издания. Ждать — значит жить. Умение ждать давно уже стало у меня искусством. И кое-чего я все-таки дождался. Никогда я не заботился о том, чтобы пристраивать свои писания. Срабатывает прежняя наша этика: никуда не ходить, никого ни о чем не просить. Все с изданиями получалось у меня как-то само собою. Все мои издания книг — случайны. Словно по волшебству. Может быть, это надо было выстрадать. Возможно, я это заслужил. В начале нового века начали выходить мои книги в разных издательствах. Издания — продолжаются. В 2015 году в Москве, в издательстве "Рипол классик", вышло мое собрание сочинений в восьми томах. Большие тома, по восемьсот страниц. Три тома стихов, пять томов прозы. В этом собрании нет и половины написанного мною более чем за полвека работы. Но оно дает достаточное представление о моих писаниях. Я очень благодарен Сергею Михайловичу Макаренкову, генеральному директору "Рипола", за его издательский подвиг. Он понимает меня. И человек он отзывчивый. Есть и другие понимающие, отзывчивые люди — издатели, способствующие выходу моих книг, редакторы, публикующие мои вещи в периодике, в бумажных и в интернетовских журналах и альманахах. Есть люди, написавшие о моих стихах и прозе различные тексты-высказывания, а также серьезные статьи, рецензии и эссе. Есть люди разного возраста, понимающие и любящие мои стихи и прозу, по своим человеческим достоинствам дорогие для меня. Всем этим современникам я признателен — за их внимание ко мне и к моим писаниям. Сам я, в меру своих сил и возможностей, на протяжении многих лет делаю в периодических изданиях публикации текстов своих друзей и соратников по нашему отечественному андеграунду, пишу предисловия и послесловия к их книгам, стараюсь помогать некоторым достойным авторам из молодых поколений. Значит, отзывчивая среда существует и сейчас.

— Еще одна Ваша цитата: "Поэзия — крылатое горение... Стихи должны помогать жить, в них обязательно должны быть свет, благородство". Но то же самое можно сказать о любом творчестве, не так ли?

Мои стихи действительно помогают людям жить. На протяжении половины столетия самые разные люди, и молодые, и пожилые, неоднократно говорили мне об этом. Я и сам это знаю. Творчество — должно быть именно таким. Значит, есть в моих стихах созидательная энергия, есть ощутимое многими притяжение тайны, есть нечто такое, что дает людям возможность чувствовать себя свободнее и увереннее в жизни, есть и наиважнейшее: я продлеваю дыхание речи. Незабвенная Мария Николаевна Изергина говорила в Коктебеле: "Все поэты вокруг ноют и ноют, и только у Алейникова, даже в трагических стихах, всегда есть свет". И еще она говорила: "Алейников — русский поэт, потому что он мыслит по-русски". Она была блестяще образованна и очень умна. Особенности мышления поэта — практически всё определяют. Русская поэзия — это сама жизнь. В ней, помимо множества прочих компонентов, всегда присутствует радость. А это — великая сила. Крылатое горение — не высокопарная фраза, а сущая правда. Настоящее горение — основа настоящего творчества. И оно должно быть крылатым. Должно уметь летать, быть выше и мирских безобразий, и заурядной повседневности. Обязано — быть на высоте. Без света и благородства — не бывает ни настоящих стихов, ни другого — вовсе не любого, а настоящего — творчества.

— Как Вы считаете, живет поэзия в поэте — или поэт в поэзии?

— Поэзия живет в нашем мире. И поэт — живет в нашем мире, таком, каков он есть. Стихи — приходят к поэту. Он записывает их. И, если они настоящие, они становятся частью общемировой поэзии.

— Известно Ваше неоднозначное отношение к Бродскому и Евтушенко. А ведь их творчество — неотъемлемая часть русской культуры. Или они указали своим апологетам тропинку к обрыву?

— Лучше всех сказала Марина Савиных: "Бродский — кухня, Алейников — вселенная". Все этим сказано. Бродский — мой антипод. Его стихи не способны помогать людям жить. Это некие раздражители, рифмованное выражение взвинченных состояний, зачастую довольно резкое или даже грубое, переполненное мнимой парадоксальностью, а сама речь, то есть главное, весьма скудна. Породив множество подражателей, он нанес русской поэзии намного больше вреда, чем Маяковский. Когда-то Заболоцкий, если при нем говорили о Маяковском, сразу вставал и уходил. Я хорошо его понимаю. Арсений Александрович Тарковский в прежние годы говорил, что при чтении стихов Бродского у него возникает ощущение, будто автор отправился погулять, а стихи сочиняет машина. И он был прав. Ну а Евтушенко получил от жизни все, что только можно было получить. Но работает инерция. Человек пишет и пишет. Из несметного количества его стихов можно сложить небольшую книжку, вещей в тридцать, и это будут, пожалуй, хорошие стихи. С ого
воркой: для прежнего времени, на безрыбье. Мой друг Анатолий Лейкин, писатель и хороший редактор, в девяностых редактировал собрание сочинений Евтушенко. Известно ведь, что Евтушенко соглашался на любые поправки и купюры в стихах, только бы это было напечатано. Лейкин с трудом изыскивал подлинные тексты. Однажды Евтушенко пришел к Лейкину и с грустью рассказал, что он купил и прочитал собрание сочинений Марины Цветаевой — и понял, что по сравнению с ней он пигмей. Хорошо, конечно, что он это осознал. Но это ведь его не остановило. Как писал, так и продолжает непрерывно писать. Не мое это дело — разбираться с творчеством двух этих авторов. Пусть этим занимаются литературоведы. И последнее дело — учить кого-нибудь жить. Гумилев говорил Ахматовой: "Аня, если я буду кого-нибудь учить жить, ты меня сразу отрави". Настоящие стихи не учат жить — они помогают людям жить. Сознательно говорю об этом еще раз.

— В Вашей поэтической жизни даже друзья рифмуются: Губанов — Губайдулина. А как Вы думаете, с кем бы Вас зарифмовал Ваш друг Евгений Рейн?

— Вряд ли Губанов рифмуется с Губайдулиной. И стихи его далеки от той авангардной музыки, которую сочиняет Губайдулина. Кстати, правильная фамилия Губанова и всей его родни — Шалимов. Дед губановский, по отцовской линии, был вроде большевиком, его сослали, из ссылки он бежал и поменял фамилию на Губанова, так и прожил. Ну а Рейн, полагаю, ни с кем не зарифмовал бы меня. Человек он талантливый, но — с некоторыми, присущими только ему и накрепко сросшимися с ним, особенностями характера и поведения. Несмотря на свой солидный возраст, непрерывно продолжает наверстывать упущенное в прежние годы. Иногда спохватывается и твердит мне, какой я из себя великий поэт и друг. И при этом ни на секунду не забывает о себе. И его можно понять. Пусть радуется образовавшейся возможности широко издаваться, получать премии, ездить по разным странам, пусть будет благодарен судьбе и счастливо сложившейся жизни.

— Геннадий Айги считал Вас самым музыкальным русским поэтом после Батюшкова. Какую роль играет музыка в Вашей жизни, много ли любимых композиторов?

— Айги действительно так считал. И не только он. Музыкой занимался я с детства. Роль музыки в моей жизни огромна. Любимых композиторов — немало. Стихи мои — тоже музыка. Одна из моих книг стихов так и называется — "Быть музыке".

— Бог троицу любит: процитирую Вас в третий раз! "Стихи якобы ни о чем — это высший пилотаж для поэта". Из чего возникает это самое "якобы"?

— Флобер всю жизнь мечтал написать книгу "ни о чем". И одновременно — обо всем. Абсолютно свободную от всяких канонов и правил. О такой книге мечтал и Бунин. Частично ему это удалось — в "Жизни Арсеньева". Стихи "якобы ни о чем" и в то же время о разнообразнейших проявлениях бытия, о непрерывности жизни, о единстве всего сущего, есть у Верлена, Анненского, Хлебникова, есть и у других
поэтов. Есть они и у меня. Такие стихи — именно высший пилотаж. Потому что достигается максимальная, небывалая концентрация, из штрихов, намеков, деталей, иносказаний, верно найденных слов, из самой фонетики, из музыки стихотворения возникает изумительный синтез. Говоря проще, проявляется и утверждается, во всей своей красе и силе, сама речь.

Беседовал Юрий Татаренко

* * *

Покуда завораживаешь ты
Своим напевом горьким, Киммерия,
Бессмертен свет, сходящий с высоты
На эти сны о воле неземные,
На этот сад, где, к тополю склоняясь,
Тоскует сень сквозная тамариска
О том, что есть неназванная связь
Примет и слов, — невысказанность близко,
Чуть ближе взгляда, — ветром шелестит,
С дождем шумит, якшается с листвою,
То веткою масличною хрустит,
А то поет над самой головою,
О том поет, что нечего искать
Вот в этой глуби, выси и просторе,
Поет о том, что сызнова плескать
Волною в берег так же будет море,
Как некогда, — как, может, и тогда,
Когда потомкам что-нибудь откроет
Вот эта истомленная гряда,
В которой день гнездовье не устроит, —
И вся-то суть лишь в том, чтоб находить
Все то, что сердцу помнится веками, —
И с этой ношей по миру бродить,
Рассеянно следя за облаками.


* * *

День ли прожит и осень близка
Или гаснут небесные дали,
Но тревожат меня облака —
Вы таких облаков не видали.
Ветер с юга едва ощутим —
И, отпущены кем-то бродяжить,
Ждут и смотрят: не мы ль защитим,
Приютить их сумев и уважить.
Нет ни сил, чтобы их удержать,
Ни надежды, что снова увидишь, —
Потому и легко провожать —
Отрешенья ничем не обидишь.
Вот, испарины легче на лбу,
Проплывают они чередою —
Не лежать им, воздушным, в гробу,
Не склоняться, как нам, над водою.
Не вместить в похоронном челне
Все роскошество их очертаний —
Надышаться бы ими вполне,
А потом не искать испытаний.
Но трагичней, чем призрачный вес
Облаков, не затмивших сознанья,
Эта мнимая бедность небес,
Поразивших красой мирозданья.


* * *

Тирсы Вакховых спутников помню и я,
Все в плюще и листве виноградной, —
Прозревал я их там, где встречались друзья
В толчее коктебельской отрадной.
Что житуха нескладная — ладно, потом,
На досуге авось разберемся,
Вывих духа тугим перевяжем жгутом,
Помолчим или вдруг рассмеемся.
Это позже — рассеемся по миру вдрызг,
Позабудем обиды и дружбы,
На соленом ветру, среди хлещущих брызг,
Отстоим свои долгие службы.
Это позже — то смерти пойдут косяком,
То увечья, а то и забвенье,
Это позже — эпоха сухим костяком
Потеснит и смутит вдохновенье.
А пока что — нам выпала радость одна,
Небывалое выдалось лето, —
Пьем до дна мы — и музыка наша хмельна
Там, где песенка общая спета.
И не чуем, что рядом — печали гуртом,
И не видим, хоть, вроде, пытливы,
Как отчетливо все, что случится потом,
Отражает зерцало залива.


* * *

Смущаться посвященным не впервой —
И вот уже багрянцем торопливым
По склонам всей гряды береговой,
По выступам, по скалам над заливом
Сквозит октябрь — и, высветясь за ним,
Уже сутулясь там, за перевалом,
Встает, упрямясь, призрак новых зим
С их опытом и холодом немалым.
Теперь мы ничего не говорим
О том, что летом, скомканным бесчасьем,
Лишь отсвет был нам нехотя дарим
Того, что встарь захлестывало счастьем, —
И вслед за ним, с полуденным теплом,
С дождем вечерним, с ветром полуночным,
Угадывался времени разлом,
Где связям вряд ли выстоять непрочным.
Нет никого, кто понял бы, зачем
Весь этот ужас, истово зовущий,
В пространство уводящий насовсем,
Хрипящий — но хранящий и поющий,
Довлеющий над нами потому,
Что слишком уж беспечными бывали
Слова, которым знаться ни к чему
С тем сном, который выразим едва ли.


* * *

Неспешные такты мурлыча,
В погоду врастаешь тайком,
Как будто бы чуя добычу,
Доволен любым пустяком.
Пускай это луч над горою,
Пробиться успевший сюда,
Где все, что пригодно для строя,
Со мною уже навсегда.
Пускай это бред звукоряда
В потемках октябрьской воды —
Но лучшего мне и не надо,
И я заметаю следы.
И кто я? — попробуй проведай!
Добытчик того, что во мне,
За дружеской редкой беседой
Я вечно от всех в стороне.
И вам не дано догадаться,
Пока еще почва жива,
Куда вам вовек не добраться —
Откуда берутся слова.
Так будь же великою, тайна,
Томись на виду меж людей!
А ты, заглянувший случайно,
Державинских жди лебедей.


* * *

Шумит над вами желтая листва,
Друзья мои, — и порознь вы, и вместе,
А все-таки достаточно родства
И таинства — для горести и чести.
И празднества старинного черты,
Где радости нам выпало так много,
С годами точно светом налиты,
И верю я, что это вот — от Бога.
Пред утренним туманом этажи
Нам брезжили в застойные годины, —
Кто пил, как мы? — попробуй завяжи,
Когда не все ли, в общем-то, едино!
Кто выжил — цел, — но сколько вас в земле,
Друзья мои, — и с кем ни говорю я,
О вас — в толпе, в хандре, навеселе,
В беспамятстве оставленных — горюю.
И ветер налетающий, застыв,
Приветствую пред осенью свинцовой,
Немотствующий выстрадав мотив
Из лучших дней, приправленных перцовой.
Отшельничать мне, други, не впервой —
Впотьмах полынь в руках переминаю.
Седеющей качая головой,
Чтоб разом не сгустилась мгла ночная.


* * *

Этот жар, не угасший в крови,
Эта ржавь лихолетья и смуты —
Наша жизнь, — и к себе призови
Всё, что с нею в родстве почему-то.
Соучастье — немалая честь,
Состраданье — нечастое чувство,
И когда соберемся — Бог весть! —
На осколках и свалках искусства?
То, что свято, останется жить,
Станет мифом, обиженно глядя
На потомков, чтоб впредь дорожить
Всем, что пройдено чаянья ради.
Будет перечень стыть именной
На ветрах неразумных эпохи,
Где от нашей кручины земной
Дорогие останутся вздохи,
Где от нашей любви и беды,
От великой печали и силы
Только в небе найдутся следы,
Если прошлое все-таки было,
Если это не сон, не упрек
Поколеньям иным и народам,
Если труд наш — отнюдь не оброк
Под извечно родным небосводом.


* * *

Багровый, неистовый жар,
Прощальный костер отрешенья
От зол небывалых, от чар,
Дарованных нам в утешенье,
Не круг, но расплавленный шар,
Безумное солнцестоянье,
Воскресший из пламени дар,
Не гаснущий свет расставанья.
Так что же мне делать, скажи,
С душою, с избытком горенья,
Покуда смутны рубежи,
И листья — во влажном струенье?
На память ли узел вяжи,
Сощурясь в отважном сиянье,
Бреди ль от межи до межи,
Но дальше — уже покаянье.
Так что же мне, брат, совершить
Во славу, скорей — во спасенье,
Эпох, где нельзя не грешить,
Где выжить — сплошное везенье,
Где дух не дано заглушить
Властям, чей удел — угасанье,
Где нечего прах ворошить,
Светил ощущая касанье?


* * *

Там светло от лампы полусонной,
С непривычки режущей зрачки,
Позабытой в гуще невесомой,
Чтобы сад заполнили сверчки.
Там темнот разбросана проказа —
И следит без отзвуков мольбы
Хризопраз прищуренного глаза
За капризом странницы-судьбы.
Там на хорах, эхом наделенных,
Отоспаться птахам не дано,
Потому что в шорохах зеленых
Им, пернатым, счастье суждено.
Позади оставлено былое,
Впереди забрезжило еще,
Точно полночь вязкою смолою
Пропитала зябкое плечо.
В полумгле, расплеснутой угрюмо,
Окажусь — и, словно сам не свой,
Удивлюсь египетскому Хнуму,
Человеку с козьей головой.
Ты откуда взялся издалече,
Не истлевший образ божества?
Без тебя в заоблачье не легче,
А в заречье грезишься едва.
Ты ответь, запутаннее листьев,
Отчего, как руки ни тяни,
Бьется сердце, горести исчислив,
И ненастье прячется в тени.
Ты открой папирусов сиротство
Над иссохшей схемою пустынь —
И, вкусив напиток превосходства.
В безысходной скорби не покинь.
И поверь, что в муках окаянных,
Где источник страсти не затих,
Будет запах лилий безымянных
Средоточьем таинств золотых.
И скажи мне — что такое слава —
И дождешься ль в мире похвалы,
Если ветер жестом костоправа
Выпрямляет гибкие стволы?
Слышен хруст пред осенью, спешащей
На поруки искреннее взять,
Пронизавшей тропкою шуршащей
Голубого лада благодать.
Там тепло — на то и полыханье
В деревах, растущих у дорог,
Там светло — на то и осыпанье,
Чтобы свет дыханию помог.


* * *

Вот и вышло — ушла эпоха
Тополиного пуха ночью,
В час, когда на вершок от вздоха
Дышит легкое узорочье.
Над столицею сень сквозная
Виснет маревом шелестящим —
И, тревожась, я сам не знаю,
Где мы — в прошлом иль в настоящем?
Может, в будущем возвратятся
Эти шорохи и касанье
Ко всему, к чему обратятся,
Невесомое нависанье.
Сеть ажурная, кружевная,
Что ты выловишь в мире этом,
Если дружишь ты, неземная,
В давней темени с белым светом?
Вспышка редкая сигаретки,
Да прохожего шаг нетвердый,
Да усмешка окна сквозь ветки,
Да бездомицы выбор гордый.
Хмель повыветрит на рассвете
Век — железный ли, жестяной ли,
Где-то буквами на газете
Люди сгрудятся — не за мной ли?
Смотрит букою сад усталый,
Особняк промелькнет ампирный, —
Пух сквозь время летит, пожалуй,
Повсеместный летит, всемирный.
Вот и кончились приключенья,
Ключик выпал, — теперь не к спеху
Вспоминать, — но влечет мученье —
Тополиного пуха эхо.


* * *

Страны разрушенной смятенные сыны,
Зачем вы стонете ночами,
Томимы призраками смутными войны,
С недогоревшими свечами
Уже входящие в немыслимый провал,
В такую бездну роковую,
Где чудом выживший, по счастью, не бывал, —
А ныне, в пору грозовую,
Она заманивает вас к себе, зовет
Нутром распахнутым, предвестием обманным
Приюта странного, где спящий проплывет
В челне отринутом по заводям туманным —
И нет ни встреч ему, ни редких огоньков,
Ни плеска легкого под веслами тугими
Волны, направившейся к берегу, — таков
Сей путь, где вряд ли спросят имя,
Окликнут нехотя, устало приведут
К давно желанному ночлегу,
К теплу неловкому, — кого, скажите, ждут
Там, где раздолье только снегу,
Где только холоду бродить не привыкать
Да пустоту ловить рыбацкой рваной сетью,
Где на руинах лиху потакать
Негоже уходящему столетью?




Альманах "Чёрные дыры букв" 7, 2018.



Стихи


Владимир  АЛЕЙНИКОВ



СТИХИ


* * *

Стоярусная выросла ли высь,
Теснящаяся в сговоре тенистом, –
Иль давнего названья заждались,
Огни зажглись разрозненным монистом, –

Нет полночи смуглей в краях степных –
Целованная ветром не напрасно,
Изведала утех она земных
Всю невидаль – поэтому ль пристрастна?

Весь выпила неведомого яд
И забытьё, как мир, в себя вобрала,
Чтоб испытал огромный этот сад
Гнев рыцарей, чьи подняты забрала.

Меж замерших стволов, обнажена,
Уже ошеломляюще желанна,
Плечом поводит Дева-тишина,
Свечой в воде отражена нежданно.

Полны значения и тропки перевод
С издревле чтимого наречья,
И чуждый взгляд, что мёд пчелиный пьёт
Из чаши жреческой – в ней участь человечья.

Ты всё мне выскажешь – я весь внимать готов,
Запечатлеть свободно, без усилий,
И отпечатки лёгкие следов,
И слой фосфоресцирующих лилий.

И вся фантасмагория ветвей –
Не более, чем новая обитель,
И будешь ты из многих сыновей
Один в избранничестве житель.

Гляди внимательней – понять и мы должны:
Где голос трепетней и пламень своевольней?
Кто в том порукою, что близко до луны
И дверь туда не обернётся штольней?

И в числах циклопических светла ль
Улыбка дальновидного Египта,
Чтоб доли не разгадывала даль
И пряталась отшельницею крипта?

Поведай при свидетелях живых –
Мерещатся ль огни святого Эльма
На вежах и вратах сторожевых
Иль слепота обманывает, шельма.

Сумеешь ли, героям не в пример,
Нащупать нить и справиться с кошмаром,
Избавившись от власти грозных сфер,
Где мрак ревёт библейским Велиаром?

Нет знахарей, чтоб травы принесли, –
Магическое зеркало разбили –
И лишь осколки, брошены в пыли,
Оправдывают путаницу были.

Другая жизнь воскреснет на холмах –
Из недр её рубин с аквамарином
Гелиотропам, вспыхнувшим впотьмах,
Поведают о горле соловьином.

Там осени заоблачная весь,
Где ощутима в воздухе безлистом
Замазка мудрости – таинственная смесь,
Открытая Гермесом Трисмегистом.

* * *

Лишь глоток – лишь воздуха глоток,
Да от ласки влажный локоток,
Да пора – царица полумира
Под звездой в надменной высоте
Тянет руки в бедной наготе
К двойнику античного кумира.

На лице – смирения печать,
Чтоб судьбу смелей обозначать, –
Подобрать бы камни к фероньеркам! –
С виноградом вместе зреет гром,
Чтобы дождь, поставленный ребром,
Удивил павлиньим фейерверком.

На ресницах – мраморная пыль,
Колосится высохший ковыль,
Да венком сплетается полынным
Эта степь, истекшая не зря
Горьковатым соком сентября,
С шепотком акаций по долинам.

Не найти заветного кольца,
Не поймать залётного птенца –
Улетит с другими он далёко, –
В розоватой раковине дня
Слышен гул подземного огня,
Ропот слеп, как гипсовое око.

Станут нити в иглы продевать,
Чтоб лоскутья времени сшивать,
Изумлять виденьем карнавала,
Где от масок тесно и пестро
И пристрастья лезвие остро,
А участья как и не бывало.

Полно вам печалиться о ней,
Круговой невнятице теней, –
Не объять причины увяданья –
И в тиши, растущей за стеной,
Дорогою куплено ценой
Отрешенье – символ оправданья.

* * *

Бледнеют в доме зеркала
И открываются провалы,
Куда луна бы завела, –
Ты скажешь: чаша миновала!

Как фосфор в пепельном окне,
Струится свет привадой сладкой, –
Ты скажешь: в дальней стороне
Охапку писем жгут украдкой.

Заворожённые часы
Бегут над бездною рысцою –
И слух ложится на весы
Цветочной сахарной пыльцою.

Сквозь сон мерещится родник,
Стволов поящий изобилье, –
И мрачен мраморный ночник –
Сова, расправившая крылья.

И тополь не вполне здоров,
Хоть это кажется причудой,
И двор заставлен до краёв
Луны фарфоровой посудой.

Горшечник встал из-под земли –
И, притяжением разбужен,
Осознаёт, что там, вдали,
Он тоже вымышлен и нужен.

Вращайся всласть, гончарный круг,
Рождай тела созданий полых,
Пока добраться недосуг
Туда, где вербы дремлют в сёлах,

Туда, где слишком нелегко
Сдержать стенания сомнамбул
О мире, ждущем высоко, –
О том, где ты едва ли сам был.

* * *

Тирсы Вакховых спутников помню и я,
Все в плюще и листве виноградной, –
Прозревал я их там, где встречались друзья
В толчее коктебельской отрадной.

Что житуха нескладная – ладно, потом,
На досуге авось разберёмся,
Вывих духа тугим перевяжем жгутом,
Помолчим или вдруг рассмеёмся.

Это позже – рассеемся по миру вдрызг,
Позабудем обиды и дружбы,
На солёном ветру, среди хлещущих брызг,
Отстоим свои долгие службы.

Это позже – то смерти пойдут косяком,
То увечья, а то и забвенье,
Это позже – эпоха сухим костяком
Потеснит и смутит вдохновенье.

А пока что – нам выпала радость одна,
Небывалое выдалось лето, –
Пьём до дна мы – и музыка наша хмельна
Там, где песенка общая спета.

И не чуем, что рядом – печали гуртом,
И не видим, хоть, вроде, пытливы,
Как отчётливо всё, что случится потом,
Отражает зерцало залива.

* * *

Багровый, неистовый жар,
Прощальный костёр отрешенья
От зол небывалых, от чар,
Дарованных нам в утешенье,
Не круг, но расплавленный шар,
Безумное солнцестоянье,
Воскресший из пламени дар,
Не гаснущий свет расставанья.

Так что же мне делать, скажи,
С душою, с избытком горенья,
Покуда смутны рубежи,
И листья – во влажном струенье?
На память ли узел вяжи,
Сощурясь в отважном сиянье,
Бреди ль от межи до межи,
Но дальше – уже покаянье.

Так что же мне, брат, совершить
Во славу, скорей – во спасенье,
Эпох, где нельзя не грешить,
Где выжить – сплошное везенье,
Где дух не дано заглушить
Властям, чей удел – угасанье,
Где нечего прах ворошить,
Светил ощущая касанье?

* * *

Те же на сердце думы легли,
Что когда-то мне тяжестью были, –
Та же дымка над морем вдали,
Сквозь которую лебеди плыли,
Тот же запах знакомый у свай,
Водянистый, смолистый, солёный,
Да медузьих рассеянных стай
Шевеленье в пучине зелёной.

Отрешённее нынче смотрю
На привычные марта приметы –
Узкий месяц, ведущий зарю
Вдоль стареющего парапета,
Острый локоть причала, наплыв
Полоумного, шумного вала
На событья, чтоб, россыпью скрыв,
Что-то выбрать, как прежде бывало.

Положись-ка теперь на меня –
Молчаливее вряд ли найдёшь ты
Среди тех, кто в течение дня
Тратят зренья последние кошты,
Сыплют в бездну горстями словес,
Топчут слуха пустынные дали,
Чтобы глины вулканный замес
Был во всём, что твердит о печали.

Тронь, пожалуй, такую струну,
Чтоб звучаньем её  мне напиться,
Встань вон там, где, встречая весну,
Хочет сердце дождём окропиться,
Вынь когда-нибудь белый платок,
Чтобы всем помахать на прощанье,
Чтоб увидеть седой завиток
Цепенеющего обещанья.

* * *

Выскользнув и пропав
(Спрятавшись, так – вернее),
Звук, безусловно, прав,
Благо, иных сильнее.

Вон он опять возник,
Выросший и восставший, –
Мыслящий ли тростник,
Виды перевидавший?

Ветер ли на холмах,
Шорох ли дней негромкий?
Вздох, а вернее – взмах,
Вздрог – за чертой, за кромкой.

Ломкой причины злак,
Едкой кручины колос?
Лик, а вернее – знак,
Зрак, а вернее – голос.

Врозь – так незнамо с кем,
Вместе – в родстве и чести, –
Зов! – но и – зевом всем –
Вызов любви и вести.

Заумь? – летящий слог,
След на песке прибрежном, –
Свет, а точнее – Бог,
Сущий и в неизбежном.

* * *

Воспоминание томит меня опять,
Иглою в поры проникает,
Хребта касается, – и сколько можно спать? –
Душа к покою привыкает,
К жемчужной свежести, рассветной, дождевой,
А всё же вроде бы – что делать! – не на месте,
Не там, где следует, – и ветер гулевой
Ко мне врывается – и спутывает вести,
С разгону вяжет влажные узлы
Событий давешних, запутывает нити,
Сквозит по комнате – и в тёмные углы
С избытком придури и прыти
Разрозненные клочья прежних дней
От глаз подальше судорожно прячет,
И как понять, кому они нужней,
И что же всё же это значит? –
И вот, юродствуя, уходит от меня, –
И утро смотрится порукой круговою,
Тая видения и в отсветах огня
Венец признания подняв над головою, –
И что-то вроде бы струится за окном –
Не то растраченные попусту мгновенья,
Не то мерцание в тумане слюдяном
Полузабытого забвенья,
Не то вода проточная с горы,
Ещё лепечущая что-то о вершине,
Уже несущая ненужные дары, –
И нет минувшего в помине,
И нет возможности вернуться мне туда,
Где жил я в сумраке бездомном,
Покуда разные сменялись города
В чередовании огромном,
Безумном, обморочном, призрачном, хмельном,
Неудержимом и желанном,
Чтоб ныне думать мне в пристанище земном
О чём-то горестном и странном.

* * *

День к хандре незаметно привык,
В доме слишком просторно, –
Дерева, разветвясь непокорно,
Не срываясь на крик,
Издают остывающий звук,
Что-то вроде напева,
Наклоняясь то вправо, то влево
Вслед за ветром – и вдруг
Заслоняясь листвой
От неряшливой мороси, рея
Как во сне – и мгновенно старея,
Примирённо качнув головой.

Так и хочется встать
На котурнах простора,
Отодвинуть нависшую штору,
Второпях пролистать
Чью-то книгу – не всё ли равно,
Чью конкретно? – звучанье валторны,
Как всегда, непритворно,
Проникает в окно,
Разойдясь по низам,
Заполняет округу
Наподобье недуга –
И смотреть непривычно глазам

На небрежную мглу,
На прибрежную эту пустыню,
Где и ты поселился отныне,
Где игла на полу
Завалялась, блеснув остриём
И ушко подставляя
Для невидимой нити – такая
Прошивает, скользя, окоём,
С узелками примет
Оставляя лоскут недошитым,
Чтоб от взглядов не скрытым
Был пробел – а за ним и просвет.

* * *

Призрак прошлого к дому бредёт,
Никуда не торопится,
Подойдёт – никого не найдёт,
Но такое накопится
В тайниках незаметных души,
Что куда ему, дошлому,
Торопиться! – и ты не спеши,
Доверяющий прошлому.

Отзвук прошлого в стёклах застрял
За оконною рамою –
Словно кто-нибудь за руки взял
Что-то близкое самое,
Словно где-нибудь вспыхнуло вдруг
Что-то самое дальнее,
Но открыться ему недосуг, –
Вот и смотришь печальнее.

Лишь озябнешь да смотришь вокруг –
Что за место пустынное?
Что за свет, уходящий на юг,
Приходящий с повинною,
Согревающий вроде бы здесь
Что-то слишком знакомое,
Был утрачен – да всё же не весь,
Точно счастье искомое?

Значит, радость вернётся к тебе,
Впечатления чествуя,
С тем, что выпало, брат, по судьбе,
Неизменно соседствуя,
С тем, что выпадет некогда, с тем,
Что когда-нибудь сбудется, –
И не то чтобы, скажем, Эдем,
Но подобное чудится.

* * *

Кто из нас в одиночку поймёт
Посреди беспристрастности буден
Тот порыв или, может, полёт,
Где о том, что мы знаем, не судим,
Где откроется – третий ли глаз
Или зренье обветренной кожи,
Не впервые? – и в этот уж раз
Кто-то сразу прозреет, похоже.

Посреди беспредельных щедрот,
Незабвенного сада затворник.
Неизбежный приняв поворот,
Бывший лодырь, богема и дворник,
Неумеха, бродяга, бахвал,
Кто-то выйдет на верную тропку –
И безмерного счастья обвал
Не отправит за листьями в топку.

Безмятежный, торжественный сон!
Ты-то мнился мне встарь нереальным,
А теперь, высотой просветлён,
Навеваешься словом похвальным,
Где роса на ветвях тяжела
От присутствия лунного в мире
И хула никому не мила,
Потому что участье всё шире.

Там, где прячется в скверах Москвы
Тот, до коего нету мне дела,
Даже рыбу едят с головы, –
Что же люди? – да так, надоело,
Где кочевья в порядке вещей
И пощады не ждёт наблюдатель,
Видеть въявь, как Дракон иль Кащей
Правит всеми, – спаси же, Создатель!

Разыскать бы мне ключ от чудес,
Приземлённых в ряду с тайниками,
Чтобы стаи в просторе небес
Пролетали в ладу с лепестками,
Чтобы зримая глубь обрела
Очертанья знакомые ночью –
И душа оставалась цела,
Всё живое приемля воочью.

* * *

Ночь киммерийская – на шаг от ворожбы,
На полдороге до крещенья, –
В поту холодном выгнутые лбы
И зрения полёт, как обращенье
К немым свидетельницам путаницы всей,
Всей несуразицы окрестной –
Высоким звёздам, – зёрна ли рассей
Над запрокинутою бездной,
Листву стряхни ли жухлую с ветвей,
Тори ли узкую тропинку
В любую сторону, прямее иль кривей,
Себе и людям не в новинку, –
Ты не отвяжешься от этой темноты
И только с мясом оторвёшься
От этой маревом раскинувшей цветы
Поры, где вряд ли отзовёшься
На чей-то голос, выгнутый струной,
Звучащий грустью осторожной,
Чтоб море выплеснуло с полною луной
Какой-то ветер невозможный,
Чтоб всё живущее напитывалось вновь
Какой-то странною тревогой,
Ещё сулящею, как некогда, любовь
Безумцу в хижине убогой.

Широких масел выплески в ночи,
Ворчанье чёрное чрезмерной акварели,
Гуаши ссохшейся, – и лучше не молчи,
Покуда людям мы не надоели,
Покуда ржавые звенят ещё ключи
И тени в месиво заброшены густое,
Где шарят сослепу фонарные лучи,
Как гости странные у века на постое,
По чердакам, по всяким закуткам,
Спросонья, может быть, а может, и с похмелья –
Заначки нет ли там? – и цедят по глоткам
Остатки прежнего веселья, –
Ухмылки жалкие расшатанных оград,
Обмолвки едкие изъеденных ступеней,
Задворки вязкие, которым чёрт не брат,
Сады опавшие в обрывках песнопений,
Которым врозь прожить нельзя никак,
Все вместе, сборищем, с которым сжился вроде,
Уже отринуты, – судьбы почуяв знак,
Почти невидимый, как точка в небосводе,
Глазок оттаявший, негаданный укол
Иглы цыганской с вьющеюся нитью
Событий будущих, поскольку час пришёл,
Уже доверишься наитью, –
А там и ветер южный налетит,
Желающий с размахом разгуляться,
Волчком закрутится, сквозь щели просвистит,
Тем паче, некого бояться, –
И все последствия безумства на заре
Неумолимо обнажатся, –
И нет причин хандрить мне в ноябре,
И нечего на время обижаться.

Вода вплотную движется к ногам,
Откуда-то нахлынув, – неужели
Из чуждой киммерийским берегам
Норвежской, скандинавской колыбели? –
И, как отверженный, беседуя с душой,
Отшельник давешний, дивлюсь ещё свободе,
Своей, не чьей-нибудь, – и на уши лапшой
Тебе, единственной при этой непогоде,
Мне нечего навешивать, – слова
Приходят кстати и приходят сами –
И нет хвоста за ними – и листва
Ещё трепещет здесь, под небесами,
Которые осваивать пора
Хотя бы взглядом, –
И пусть наивен я и жду ещё добра
От этой полночи – она-то рядом, –
Всё шире круг – ноябрьское крыльцо
Ступени путает, стеная,
Тускнеет в зеркальце холодное кольцо –
И в нём лицо твоё, родная,
Светлеет сызнова, – неужто от волшбы? –
Пытается воздушное теченье
Сдержать хоть нехотя дорожные столбы –
От непомерности мученья
Они как будто скручены в спираль
И рвутся выше,
И, разом создавая вертикаль,
Уйдут за крыши, –
Не выстроить чудовищную ось
Из этой смуты –
И зарево нежданное зажглось,
И почему-то
Узлом завязанная, вскрикнула туга
И замолчала, –
Как будто скатные сгустились жемчуга
Полоской узкою, скользнувшей от причала.

* * *

                  Тучи ушли на запад
                  бок земле холодя
только остался запах
спелых капель дождя.


Всегда живут в моём воображенье
корзинщики весёлые Стамбула –
не потому ли мальвы хорошели
когда из детства славный грек Замбуло
ещё на венском стуле восседает
и попугая с ложечки не кормит –
всегда на завтрак груши наверстают
и к сроку в краску только бы при шёлке
на блюдечке увядшими цветами
оставлен отпечаток пересохший –
размытое стекло течёт вповалку
и оплывает мутным стеарином
знакомый палисад роняет стебли
не выбирая только бы посуше –
неразбериху этажерки вижу
и добрых книжек тонкие страницы
среди которых изредка случались
немодные кафтаны царедворцев
как бабочки присохшие степные

неловкая домашняя гордыня!
я вновь с тобой я вновь с самим собой –
как мало быть уверенным и смертным –
бумажные цветы похорошели
шальные пчёлы в кухонке лохматы
как будто воздух напоить доступно
и затаить желание помочь

какое солнце сбудется сегодня?
тяжёлое как шапка Мономаха
с прокладкой твёрдой крепче наизнанку
с широкой оторочкою бобровой
как Хлебникова влажные ресницы

какие скрипки в музыкальной школе
достанут из футляров педагоги
и тронут пальцами привыкшими к работе
ковыльные смычки?

мне всё равно мне только на часок
паркета уловить ещё одышку
валторны словно к новогодней ёлке
огромные игрушки в серебре
и в трещинах поспешных контрабасы
и трубы
что вызовут в сознании дельфина
желание сказать и умереть
и финикийским кораблём качнётся –  –
но я уже не в силах повторить

___


греческих стёкол блеск
в неровной чешуе без опозданья
нарезанной гравёрами босыми
мне говорит о людях невысоких
но с профилем чеканки именной

крупицы света нам присуждены
рассеянные в тысяче иллюзий
в нагретой почве набухают зёрна
и духоту выдерживают поры
лишь для того чьё тело начеку
чьё сердце как ничьё.

* * *

Вот осени жёлтый листок
его потеряла природа
и наискось зрит холодок
блаженного города своды

рассеянно сердце стучит
уже интонация чище
желание можно учить
но женщина это не ищет

с надеждой найдётся партнёр
улыбка стекает покато
и где-то до самых озёр
в крови набухает расплата

и этот летящий гранит
пронизанный сверху иглою
подобно органу гремит
и мысли крепит над водою

доверчива паства твоя
и чем ненадёжнее с нею
не хочешь в чужие края
а хочешь остаться темнее

и пусть набирает лады
подобно равнению ясность
и Ладоги белые льды
совсем непохожи на гласность.

* * *

Есть две мелодии во мне, –
Одна – о том, что днесь я вижу,
О том, что речь намного ближе
Ночей, не сгинувших в огне.

Другая же – о днях былых,
О том, что свежесть их безмерна,
Что откровенность беспримерна
И неизбежна горечь их.

Когда густеют облака
И ропщет гром среди природы –
И зыблет призрачные своды
Его тяжёлая рука,

Покуда, радуясь родству,
На мир гармония нисходит –
И что-то в сердце происходит
В дожде, купающем листву,

Пока раскрытого окна,
Чтоб свет узреть, мне слишком мало, –
Уже звучит, как встарь бывало,
Неразличимая струна.

И вслед за нею слышу я
Иное музыки касанье –
Души доверчивой метанья
Меж испытаний бытия.

Так сочетаются порой
Порыв земной и дар небесный
В неизъяснимости чудесной,
Где рождены и смысл, и строй.

Знакомы ль вам они? – Бог весть! –
То знаки вечности-вещуньи,
То жизни зов при полнолунье,
Певучей подлинности честь.

* * *

Увы, роднее наших дней – не будет,
Они уйдут, овеяны тоской, –
И память грешная хрустальный шар раскрутит –
Предгрозья час, нависший над рекой.

Не возражай! – истерзан иль наивен,
Минуя прошлое, пойду я напрямик
Туда, где дол, предчувствующий ливень,
Был в ожиданье так разноязык.

Лазурным роздыхом иль трепетом стрекозьим
Пусть будет каждый миг заворожён, –
Пускай сады, застигнуты предгрозьем,
Воспримут мглу, похожую на стон.

А гром ворчит, ворочая раскаты,
Свинцовые, с налётом серебра,
И ртутные, текучие палаты
Выстраивает в мире для добра.

Никто вокруг не ведает, когда же
Начнётся ливень, – вот оно, "чуть-чуть"! –
И тяжесть неба, в скорби о пропаже,
Ничтожной капле точный чертит путь –

Упала, вздрогнула, в пыли, дыша, забилась,
Почти изгнанница, отшельница почти, –
И ничего уже не позабылось,
И рубежа ещё не перейти.

* * *

Нет, никто никогда никому не сказал,
Где сокровища речи таятся –
Средь звериных ли троп, меж змеиных ли жал,
Или там, где беды не боятся.

Соберись да ступай, по степям поброди –
Не родник ли спасительный встретишь?
Не тобой ли угадано там, впереди,
То, что ищешь? – ему и ответишь.

Не биенье ли сердца в груди ощутишь,
Не слова ль зазвучат о святыне? –
Может, взор мимоходом на то обратишь,
Что миражем казалось в пустыне.

Где томленье по чуду? – в слезах ли росло
Иль в крови, что огнём обжигала? –
Потому и священно твоё ремесло,
Что в любви – откровенья начало.

Даже страшные клятвы уже ни к чему,
Если просишь у неба защиты, –
Потому-то не скажешь и ты никому,
Где сокровища речи сокрыты.

* * *

Вторую половину дня
Ты не ищи на циферблате,
Покуда в сердце у меня
Довольно тайного огня,
Чтоб песне вспыхнуть на закате.

Всю ночь костёр горел в саду,
Листва сама тянулась к жару,
Стоял туман, как на беду,
И дым, подъятый на виду,
Стремился к небу, словно к дару.

И утро было чуть добрей,
Чем предыдущие собратья –
Дремал на севере Борей,
Азы волшебных букварей,
Как в детстве, мог бы разобрать я.

А нынче к вечеру заметь
Неясный звон в небесных далях –
Как бы вишнёвая камедь
Спаяла золото и медь,
Чтоб видеть слово на скрижалях.

* * *

Со свечой, точно встарь, – при свече,
У свечи, – в киммерийском тумане,
При тумане, в забвенье, в дурмане,
Сквозь туман – с лепестком на плече,
Сгустком крови сухим, лепестком
Поздней розы – в проём за кордоном,
В лабиринт за провалом бездонным,
В зазеркалье с таким пустяком,
Как твоё отражение там,
Где пространство уже не помеха,
Где речей твоих долгое эхо
Сквозь просвет шелестит по листам.

* * *

Взглянуть успел и молча побрести
Куда-то к воинству густому
Листвы расплёснутой, – и некому нести
Свою постылую истому,
Сродни усталости, а может, и тоске,
По крайней мере – пребыванью
В краю, где звук уже висит на волоске, –
И нету, кажется, пристойного названья
Ни чувству этому, что тычется в туман
С неумолимостью слепою
Луча, выхватывая щебень да саман
Меж глиной сизою и порослью скупою,
Ни слову этому, что пробует привстать
И заглянуть в нутро глухое
Немого утра, коему под стать
Лишь обещание сухое
Каких-то дремлющих пока что перемен
В трясине тлена и обмана,
В пучине хаоса, – но что, скажи, взамен? –
Труха табачная, что разом из кармана
На камни вытряхнул я? стынущий чаёк?
Щепотка тающая соли?
Разруха рыхлая, свой каверзный паёк
От всех таящая? встающий поневоле
Вопрос растерянный: откуда? – и ответ:
Оттуда, где закончилась малина, –
И лето сгинуло, и рая больше нет,
Хоть серебрится дикая маслина
И хорохорится остывшая вода,
Неведомое празднуя везенье, –
Иду насупившись – наверное, туда,
Где есть участие – а может, и спасенье.

* * *

Где в хмельном отрешении пристальны
Дальнозоркие сны,
Что служить возвышению призваны
Близорукой весны,
В обнищанье дождя бесприютного,
В искушенье пустом
Обещаньями времени смутного,
В темноте за мостом,
В предвкушении мига заветного,
В коем – радость и весть,
И петушьего крика победного –
Только странность и есть.

С фистулою пичужьею, с присвистом,
С хрипотцой у иных,
С остроклювым взъерошенным диспутом
Из гнездовий сплошных,
С перекличкою чуткою, цепкою,
Где никто не молчит,
С круговою порукою крепкою,
Что растёт и звучит,
С отворённою кем-нибудь рамою,
С невозвратностью лет
Начинается главное самое –
Пробуждается свет.

Утешенья мне нынче дождаться бы
От кого-нибудь вдруг,
С кем-то сызнова мне повидаться бы,
Оглядеться вокруг,
Приподняться бы, что ли, да ринуться
В невозвратность и высь,
Встрепенуться и с места бы вскинуться
Сквозь авось да кабысь,
Настоять на своём, насобачиться
Обходиться без слёз,
Но душа моя что-то артачится –
Не к земле ль я прирос?

Поросло моё прошлое, братие,
Забытьём да быльём,
И на битву не выведу рати я
Со зверьём да жульём,
Но укроюсь и всё-таки выстою
В глухомани степной,
Словно предки с их верою чистою,
Вместе с речью родной,
Сберегу я родство своё кровное
С тем, что здесь и везде,
С правотою любви безусловною –
При свече и звезде.




Журнал "Дети Ра" 1 (159), 2018.



Имя любви


Поэзия Союза писателей XXI века


Владимир АЛЕЙНИКОВ


ИМЯ ЛЮБВИ
 
СЛОВНО УЗЕЛ

Необычным пусть вам приснится
Этот вечер — его ли нет,
Если страсти тесны границы
И доступен желанный свет.

Ненасытный и неминучий,
До чего ж ощутим простор! —
То-то щедр для обиды жгучей,
То-то скрытен и впрямь хитер.

Навестил я сторон немало,
Навидался такого там,
Что единожды въявь бывало —
А потом разбирался сам.

Нарекли меня так — владею
Миром, созданным только мной, —
Не о нем ли еще радею
Посреди темноты степной?

Щурит очи судьба-неясыть —
Знать, премудрости вдоволь в ней,
Чтобы удаль могла не сглазить
И на убыль уйти грозней.

Через годы по тихим водам
Твой челнок проплывет, мечта,
Чтоб забытым искали бродом
То, что складкой лежит у рта.

Не о том говорю, что зримо,
Не о том, что на ощупь спит, —
Оттого-то оно даримо
Только тем, чьи сердца скрепит.

Удержу ли я, одержимый
Постиженьем любви в веках,
Символ связи нерасторжимой,
Словно узел, в своих руках?



ПРОЩАНИЕ С СОЗВЕЗДИЕМ ВЕСОВ

Ты столько раз являлось мне в юдоли
И столько дней дарило золотых!
И мне ль не знать душевной этой боли?
Я не забыл садов твоих пустых.

Твои дары — свидетели величья,
Твоих щедрот обильней — не найти, —
Я ведал сам — звенела песня птичья,
Всему внимал — попробуй перечти.

Кто объяснит, когда ты показалось,
Когда прозрел я образ твой в звездах?
Я все скажу — и, если сердце сжалось,
Еще я жив — и счастлив днесь в трудах.

Целебный корень в почве отзовется,
Пробьется ключ под солнцем из глубин —
И каждый миг младенцем назовется,
И каждый шаг отзывчив и любим.

Не говори, что выше пониманья
Весь этот строй, где дышит Божество, —
Язык наш прост — и сущность дарованья,
Наверно, в том, чтоб выразить его.

Прости меня, — удерживать не стану,
Но все же ты побудь еще со мной, —
Пусть некий гул, как призрак океана,
Возникнет вновь над скифской стороной.

Пусть, в звоне воскресая колокольном,
Костер пылает в память о тебе —
И ты уйдешь виновником невольным
Того, что нам завещано в мольбе.

Я буду ждать, — прощанье, нарастая,
Уже обнимет, — вот его и нет, —
Ну вот и все, — крича, взовьется стая, —
Но только свет — откуда этот свет?



СКОРПИОН

Сулея, любимица застолья,
Золотым наполнена вином, —
Незабвенным духом своеволья
Сквозь туман повеет за окном.

Не стеснят свободного дыханья
Ни листва, что нынче облетит,
Ни реки холодной нареканья, —
Разве кто вниманье обратит?

У тебя намеренья иные —
Все поймешь — увидишь глушь да тишь —
И созвездья знаки водяные
На бумаге сразу различишь.

Ты стоишь у поднятого моста —
Нет за ним ни замка, ни дворца,
Но уйти от пропасти непросто —
Не поднять бессонного лица.

Над тобой — распластанная птица,
За тобой — немалые лета,
И небес осенних багряница,
И степных ступеней пустота.

Не дивись, что воздух стал опорой —
Это твой и оберег, и знак, —

Ты прошел над памятью, в которой
Посвященье выглядело так.

И теперь, грустнее и мудрее,
Ты обрел пристанище в любви,
Чтобы сердце билось, не старея, —
Ну а песнь и так у нас в крови,

Чтоб с душою Первенцы творенья
Разговор продлили вне времен,
Где пылает символом горенья
Над землей пустынник Скорпион.



ИМЯ ЛЮБВИ

Набухли глазницы у каменных баб —
Не плачут, но будут и слезы, —
Открыты их лица, хоть голос и слаб,
А в сердце — сплошные занозы.

Ах, женская доля! — опять ни вестей,
Ни слухов о тех, что пропали, —
Никак не спастись от незваных страстей,
Поэтому камнем и стали.

О том говорю, что не выразишь вдруг
Ни тайны — ведь нет ей предела, —
Ни силы забвенья — ему недосуг
Тревожить усталое тело.

О том говорю, что в душе прорвалось,
Чему поклоняемся ныне,
Зане прозреваем, — и вам не спалось,
И вы пробудились, богини.

Уста разомкни и его назови —
Ведь ждет и очей не смыкает, —
Нет имени тоньше, чем имя любви, —
Так часто его не хватает.


И вот он откуда, сей давний недуг,
Собравший всю боль воедино! —
Пойдем — я с тобою, — так пусто вокруг,
Так тесно крылам лебединым.



* * *

Шумит над вами желтая листва,
Друзья мои, — и порознь вы, и вместе,
А все-таки достаточно родства
И таинства — для горести и чести.

И празднества старинного черты,
Где радости нам выпало так много,
С годами точно светом налиты,
И верю я, что это вот — от Бога.

Пред утренним туманом этажи
Нам брезжили в застойные годины, —
Кто пил, как мы? — попробуй завяжи,
Когда не все ли, в общем-то, едино!

Кто выжил — цел, — но сколько вас в земле,
Друзья мои, — и с кем ни говорю я,
О вас — в толпе, в хандре, навеселе,
В беспамятстве оставленных — горюю.

И ветер налетающий, застыв,
Приветствую пред осенью свинцовой,
Немотствующий выстрадав мотив
Из лучших дней, приправленных перцовой.

Отшельничать мне, други, не впервой —
Впотьмах полынь в руках переминаю.
Седеющей качая головой,
Чтоб разом не сгустилась мгла ночная.



* * *

К югу — и на восток,
Вкось, в киммерийский ропот,
С крыши, где водосток,
Ниже, сходя на шепот,
Ближе, где ниши нет,
В даль, где повсюду — благо,
Вешний смелеет свет
И возрастает влага.

Все это вдруг вкуси,
Перенеси, попробуй, —
Вьется вокруг оси
Запах добра особый,
Старые жернова
Вслед за гончарным кругом
Сдвинутся вмиг, едва
Кто-то пойдет за плугом.

Горы заволокло,
Гущею замутило, —
Кажется, пронесло,
Вроде бы отпустило,
Переплело, смутив,
Зрение и дыханье,
Новый вогнав мотив
В лепет и полыханье.

То-то порханья ждет
Крыл на ветрах певучих
Тот, кто еще войдет
В мир на холмах и кручах,
Тот, кто придет сюда,
Где на пороге речи
Молча стоит звезда,
Этой заждавшись встречи.



* * *

Пространства укор и упрямства урок,
Азы злополучные яви,
Которой разруха, наверно, не впрок, —
И спорить мы, видимо, вправе.

И вновь на Восток потянулись мосты,
В степях зазвенели оковы —
Но древние реки давно не чисты,
Моря до сих пор нездоровы.

И негде, пожалуй, коней напоить
Безумцам, что жаждут упорно
Громаду страны на куски раскроить
И распрей раскаливать горны.

Отрава и травля, разъевшие кровь,
Солей отложенья густые,
Наветы и страхи, не вхожие в новь,
При нас — да и мы не святые.

И мы в этой гуще всеобщей росли.
В клетях этих жили и норах,
И спали вполглаза мы — так, чтоб вдали
Малейший почувствовать шорох.

Мы ткани единой частицы, увы,
Мы груды песчаной крупицы —
И рыбу эпохи нам есть с головы
Непросто, — и где причаститься

К желанному свету? — и долго ли ждать
Спасительной сени покрова,
Небесной защиты? — и где благодать,
И с верою — Божие Слово?

И снова — на юг, в киммерийскую тишь,
Где дышится глубже, вольнее,
Где пристальней, может, сквозь годы глядишь
И чувствуешь время вернее.



* * *

Разъединенные в сумятице мирской,
Утратили способность мы к сближенью,
А это значит — жизни продолженью,
И звенья сдерживаем россыпи людской
Уже с усилием — вот-вот и разорвется
Цепь связей наших — и пойдет разброд,
Где, хаос не приемля, небосвод
Над новой смутой горько усмехнется.

Увидев то, что только нам дано
Увидеть было — долгую неволю,
И все, что с веком выпало на долю,
И то, что в сердце было сожжено,
Познали мы немалую печаль,
Но знания такого, видно, мало
Нам было, — вот и терпим, как, бывало,
Терпели в дни, которых, впрочем, жаль.

И ждем чего-нибудь, да только вот — чего?
Не то, что радости — спокойствия хотя бы,
Шагаем через ямы да ухабы,
А рядом нету никого,
А рядом пусто, пусто и темно,
И ночь вселенскою нам кажется порою —
И то нас тянет вроде к Домострою,
А то затягивает скверное вино.

И нет возможности сдержать разлад и бред,
Скрепить мгновения хотя бы нитью тонкой, —
Уже и почва под кислотной пленкой
Натужно дышит, и белесый след
Солей несметных вытянулся вдоль
Земной оси, засыпал все широты —
И Млечный Путь настиг у поворота,
Где живы все же — Дух, Любовь, Юдоль.



Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент», «Огонек», «НЛО» и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.




Журнал "Южное Сияние" 4 (28), 2018.



Моцарт слуху так привычен


МОЦАРТ СЛУХУ ТАК ПРИВЫЧЕН



ВЛАДИМИР АЛЕЙНИКОВ



ЭЛЕГИЯ СВЕРЧКОВ


Сверчков я слушаю призывные мольбы –
Подземной музыки владыки,
Они к своей стремятся Эвридике,
Невидимой в неведеньи судьбы,
Ещё веков не ставшей достояньем, –
И где-то спрятаны, и рядом, в тишине,
Из недр, доступных лишь воспоминаньям,
Изматывают сердце мне.

Сверчок невидимый с кифарою наивной!
Дождёшься ли мелодии взаимной,
Где понимания горячая ладонь
Слова элегии поднимет над ветвями,
В недвижном зареве взойдёт над островами
Из сфер сознания, – но ты его не тронь,
Ещё не задевай – оно в изнеможенье, –
Желаю нежности – и так напряжены
Стволы послушные поющей тишины,
И строк рожденье – как самосожженье.

Желаю нежности – что сталось бы со мной,
Когда б не обладал я этим вдохновеньем,
В плену светил, склонённых к откровеньям,
В минуты верности земной?
Смотри же ты, привычный к чудесам,
На скромные союзы летом поздним –
Предчувствием снедаемые грозным,
Они моления возносят к небесам.

Никто не ведает, где счастье мы найдём, –
Над звёздным пологом есть новая дорога –
И с благодарностию зрим, как входят в дом
Элегия, идиллия, эклога.


ОДЕССКИЕ СТИХИ

1. ПОСЛЕ ПОЛНОЛУНИЯ


Как в Одессе, столице юга,
Ходит гоголем вся округа,
По ветвям пробежав упруго,
По утрам холодок встаёт, –
Выйдет парень, в петлице – роза,
Молдаванский птенец, угроза,
На ресницах – налёт наркоза,
А над ним голубок поёт.

И девица, совсем иною,
Чем недавно, порой ночною,
Точно птица тропой степною,
Подойдёт и обнимет вдруг, –
В этой паре – краса истомы,
В этой каре – сердца весомы,
Не напрасно они несомы
На алтарь к божеству разлук.

Отрешённо летит машина,
Перекушена пуповина,
Переполнена сердцевина
Золотящимся роем ос –
Истомило давно участье,
Значит, плод не вкусить на счастье,
Пусть скорее придёт ненастье –
Эта власть не спасёт от слёз.

Розы, розы душе верните,
На лицо иногда взгляните,
Словно око, луна в зените –
В этих чарах избыток вод, –
И в чертах волшебства наитий
Столько рвётся судеб и нитей,
Что становятся всё открытей
Каждый вечер и каждый год.


2. ГДЕ ВСЯ ОДЕССА



Валерию и Татьяне Басанцам


Сюда, где вся Одесса на виду
Иль на людях – пока ещё не знаю –
Негаданнее, стало быть, приду –
А ныне говорю, припоминая,

Чтоб выплеснулись всласть, как никогда,
Листвою воспалённою увиты,
Трамваев беспокойная езда
И обнятые полуднями плиты.

И прелести немеркнущий намёк
Оттуда, где Левант изнемогает,
Разнежился и словно занемог,
Но исподволь томит и помогает.

И воздух, укрупняющий черты,
В завидной невесомости сохранен,
И некогда расспрашивать цветы –
Их перечень заведомо пространен.

Так мягко надвигаются дожди,
Что поступью красавицы осенней
Биение, возникшее в груди,
Мелодии верней и совершенней.

Столь много зародилось не вчера
Попыток отрешенья и порыва,
Что моря безмятежная игра
Очерчена изгибами залива.

Хождения по мукам не видать –
Найди его, приметы разглашая, –
Ведь будущему проще помогать,
Хождение по крышам разрешая.

И что тебе раздумия судьба,
Когда не донимают из туманов
Акаций средьсентябрьская резьба
И целая колония платанов.

И что за безнаказанный каприз
Помог неописуемо нарушить
Лепнины сплин, осыпавшийся вниз,
И помыслы досужие на суше?

Теперь я вопрошаю у тебя,
Раскаянья раба и упованья, –
Куда ты подевала, разлюбя,
Авзонии одно воспоминанье?

Не слышала ль, кого я навестил,
Где подняли наполненные чаши –
И кто меня и принял, и простил?
Ужо тебе, кормилица-мамаша!

Постигну ли когда-нибудь с утра
Торжественнее благовеста ветры
И это воплощение добра
Под флагами Гермеса и Деметры?

Так трогательно вышептаны ртом
Ограды, как привет из океанов,
Фронтон, балкон – и скошенный притом,
И странная традиция Фонтанов!

Но что же безвозвратное внесу
Из молодости, горькой и чудесной,
Сюда, где вся Одесса на весу,
Как чайка одинокая над песней?


3. ОБЕЩАНИЕ ВСТРЕЧИ



Виктору Маринюку и Людмиле Ястреб


Где трамвай, отзвенев, промелькнёт
Переимчивым вестником зноя,
Подивившись летам напролёт,
Повстречаюсь я с вашей четою.

И тогда-то воскреснет пора,
Где, слова сопоставив с листвою,
На знакомом пространстве двора
Наболевшую радость не скрою.

Что сказать вам? – я вновь не один –
Здесь и город, и степь невредимы,
И не в них ли значенье картин,
Что с природой давно воедино?

Где меж южных ветров рождены
Для служения правде, к тому же,
Ястребиное око жены
И печаль несравнимая мужа.

Что за взлёт колыбели степной
Умещается вкомнатах этих,
Где и море почти за стеной,
И часы проведёшь, не заметив?

И откуда в них столько тепла,
Ненавязчивой сути без масок?
Украина затем и мила,
Что сама – объяснение красок.

И поэтому нам по пути,
Хоть скитанья в былом разлучали, –
Только вырос я рядом почти,
Те же звёзды увидел вначале.

Потому и живём не во мгле,
Чьё обличье изведали сами,
Ради песен на этой земле
Перед встречей с её небесами.


4. САДЫ ОДЕССЫ



Станиславу Сычёву


Быть может, в осени степной,
Широкой осени приморской,
Есть дух людской и толк иной,
Где пепел битв насыпан горсткой.

Как шорох лет, шероховат
Летучей мыши взмах бесшумный –
И разве в этом виноват
Навет фантазии бездумной?

Где каждый промах был как нож,
Кого ты ждёшь? чего желаешь?
Не потому ль туда ты вхож,
Откуда выхода не знаешь?

Пусть азиатские черты
Присущи людям и растеньям –
Но к ним присматривался ты,
Подвержен частым огорченьям.

И вспомним, если помолчим,
И укротим не потому ли
Перенасыщенность причин,
Кошмары полночи в июле.

Но что же чудится подчас
В бесплотной ткани сновиденья,
Куда подруга пробралась
Почти оправданною тенью?

Затем ли, чтобы возвратить
И горя глубь, и моря охрипь,
Иль с тем, чтоб напрочь запретить
Ненастье скрыть и степи охрить?

Утехи в будущем щадя,
Мелькнёшь, как луч в оконной раме,
Где пьют обещанность дождя
Сады Одессы над буграми.


***

Вернувшись с моря, где причалы
Запомнил с самого начала,
Где ночью с горя корабли
К душе и к сердцу подошли,
Отхлынув кровью от висков,
Подобны стае мотыльков,
Ловлю я вновь листвы качанье,
Ладони взмах, очей молчанье,
Наклон девичьей головы
И колебание молвы.

На что мне, с ясностью ума,
С его прозреньем и безумьем.
Пренебрегать благоразумьем,
Переполняющим дома?
На что, подвластному волненьям,
Не верить предопределеньям,
Покуда полная луна
Стоит так явственно и чудно,
Что жить светло и думать трудно –
И чьи-то шепчешь имена?

И Моцарт слуху так привычен,
И ветер столь сомнамбуличен,
И бродят под руку они –
Всего не выговорить сразу –
И зачарованную фразу
Друзьям не выдадут огни.




Журнал "Нева" 12, 2018.



Стихи


ВЛАДИМИР АЛЕЙНИКОВ


Владимир Дмитриевич Алейников — русский поэт, прозаик, переводчик, художник, родился в 1946 году в Перми. Вырос на Украине, в Кривом Роге. Окончил искусствоведческое отделение исторического факультета МГУ. Публикации стихов и прозы на родине начались в период перестройки. Автор многих книг стихов и прозы — воспоминаний об ушедшей эпохе и своих современниках. Стихи переведены на различные языки. Лауреат премии Андрея Белого, Международной отметины имени Давида Бурлюка, Бунинской премии, ряда журнальных премий. Книга "Пир" — лонг-лист премии Букера, книга "Голос и свет" — лонг-лист премии "Большая книга", книга "Тадзимас" — шорт-лист премии Дельвига и лонг-лист Бунинской премии. Член редколлегии журналов "Стрелец", "Крещатик", "Перформанс". Член Союза писателей Москвы, Союза писателей XXI века и Высшего творческого совета этого союза. Член ПЕН-клуба. Поэт года (2009). Человек года (2010). Награжден двумя медалями и орденом. Живет в Москве и Коктебеле.

* * *

Апрельским вечером, как в обморок, шагни
Туда, где трав идет произрастанье,
Не думая, что нынешние дни
Тебе готовят испытанье, —
Ведь сколько ни удерживай себя,
В порыве ревности иль праздности стремлений
Внимаешь разуму — и, душу не губя,
Живешь меж новых поколений.
Ах, вот и сам он, славный вечерок, —
Тихоня благостен — бежать ему не к спеху —
И поверху летает голубок,
Окрестным птахам не помеха, —
Не брошен ты — а люди разбрелись —
В округе ропот непрерывный —
И, может быть, уже разобрались,
Где гул колеблется надрывный.
Там трогают подземную струну
В пещере града великаны,
Плечами приподнявшие весну
В такие области и страны,
Где позже предстоит нам изучать
Таблицу опытов и чисел непослушных,
Чтоб даже в похищениях воздушных
Ключи к прощению в руках перебирать.
И птица-девочка так робко и легко
С переселенцами играет,
А те в наивности грубее понимают,
Что могут оказаться далеко, —
У рек в обычае, течение храня,
В дозоре отзываться берегами —
И приближаемся неслышными шагами,
Пожалуй, к постижению огня.


* * *

Звездный Ковш на западе горит,
Стынет в реках черная вода.
Где сверчки, поющие навзрыд?
Затаились, чуя холода.
Наперед не стоит забегать
Даже в мыслях, — будет и тепло.
Что тебе сумеют подсказать?
Что за веру сердце обрело?
Воздух плотен. Тени тяжелы.
Неподвижна влажная листва.
Все слова для вечера малы —
Уместятся в памяти едва.
Западут в сознание огни,
Ломкий луч за грань перешагнет
Тишины, знакомой искони,
Словно там тебя недостает.
Что ты слышишь? Поздно и темно.
Глушь такая — вряд ли объяснишь.
Поглядишь, сощурясь, за окно.
На крыльце, сутулясь, постоишь.
Все — с тобой. О чем тебе гадать,
Если жизнь по-прежнему — одна?
Чуть повыше голову поднять,
Отойти спокойно от окна.


* * *

Ну что за чувство в этих снах,
Упрямо к сердцу пробиваясь,
Грустит о прежних временах,
Таясь — и все-таки сбываясь?
Оно маячит на виду,
К земным протянуто щедротам
И повторяется в бреду
Вон там, за первым поворотом.
Не с ним ли вместе наобум
Блуждаем странными кругами,
Не избавляемся от дум
И расстаемся с берегами?
Слоистый вечера агат
К луне мгновенно привыкает —
И словно призрачный фрегат,
Виденье ночи возникает.
И в небесах без потолков
Мерцает путаница лета,
Не обходясь без пустяков,
Когда от лампы мало света.
Комар-мизгирь да нетопырь
Мелькнут, с фантомами не споря, —
И запах, цвета поводырь,
Иных приводит прямо к морю.
Оно настигнет — и назад
Шатнется лавою сплошною,
Оно распластывает сад
И примиряет с тишиною.
Оно вольется в этот лад,
Проникнет в поры и пустоты —
И видеть сызнова ты рад
К нему приникшие высоты.


* * *

Птахой единственной в небе пустом,
Чтобы вон там, впереди, за мостом,
С грустью смотреть на вздыхающих —
Ах, по кому же? — прохожих чудных,
Юность мелькнула — ну что ей до них,
Воздух горстями хватающих!
Нить расставанья тиха и легка —
Держит ее золотая рука
Вечером, сызнова тающим, —
Чтоб не рвалась беспокойная связь,
Лица, в которые кротость вплелась,
Обращены к улетающим.
"Здравствуй!" — "Ну, здравствуй!" — Пощады не жди,
Меж берегами черту проведи,
Выйди навстречу грядущему, —
Нет никого, кто бы понял, пойми,
Как нелегко мне теперь меж людьми
Скрытничать, отклика ждущему.
Некуда спрятаться — весь на виду —
Так вот небось и в легенду войду,
В перечень, вами же созданный,
Тех, кто для речи был к жертвам готов, —
Ах, на земле еще вдосталь цветов
С памятью, песням не розданной!


* * *

Отзвуки дальнего гула ночного, —
Ветер пройдет — и в саду тишина, —
Словно сквозь сон прозреваешь ты снова,
Мир пред тобой заполняет луна.
О, эти всплески листвы за окошком,
О, хризантем этих отсвет в ночи!
Льется сиянье, бежит по дорожкам,
В сердце твое проникают лучи.
О, пробудись в эту ночь ненароком,
Выйди навстречу кручине с крыльца!
Свет разгорается — там, за порогом,
Краешком острым касаясь лица.
Тени вокруг никуда не уходят,
Неудержимо плывут облака, —
Что же с тобою? — да так и выходит —
Милое имя выводит рука.
Видишь — вон там, позади, за оградой —
Все, что невольно манило сюда, —
Быть ему нынче тоской и отрадой —
Что возразишь, коль ушло навсегда?
Что и осталось — лишь ясное слово,
Зов с высоты да утрат глубина,
Отзвуки дальнего гула ночного,
Мир, над которым восходит луна.


* * *

Привыкший делать все наоборот,
Я вышел слишком рано за ворота —
И вот навстречу хлынули щедроты,
Обрушились и ринулись вперед,
Нет никого, кто бы понял, пойми,
Как нелегко мне теперь меж людьми
Скрытничать, отклика ждущему.
Некуда спрятаться — весь на виду —
Так вот небось и в легенду войду,
В перечень, вами же созданный,
Тех, кто для речи был к жертвам готов, —
Ах, на земле еще вдосталь цветов
С памятью, песням не розданной!


* * *

Отзвуки дальнего гула ночного, —
Ветер пройдет — и в саду тишина, —
Словно сквозь сон прозреваешь ты снова,
Мир пред тобой заполняет луна.
О, эти всплески листвы за окошком,
О, хризантем этих отсвет в ночи!
Льется сиянье, бежит по дорожкам,
В сердце твое проникают лучи.
О, пробудись в эту ночь ненароком,
Выйди навстречу кручине с крыльца!
Свет разгорается — там, за порогом,
Краешком острым касаясь лица.
Тени вокруг никуда не уходят,
Неудержимо плывут облака, —
Что же с тобою? — да так и выходит —
Милое имя выводит рука.
Видишь — вон там, позади, за оградой —
Все, что невольно манило сюда, —
Быть ему нынче тоской и отрадой —
Что возразишь, коль ушло навсегда?
Что и осталось — лишь ясное слово,
Зов с высоты да утрат глубина,
Отзвуки дальнего гула ночного,
Мир, над которым восходит луна.


* * *

Привыкший делать все наоборот,
Я вышел слишком рано за ворота —
И вот навстречу хлынули щедроты,
Обрушились и ринулись вперед,
Потом сомкнули плотное кольцо,
Потом его мгновенно разомкнули —
И я стоял в сиянии и гуле,
Подняв к востоку мокрое лицо.
Там было все — источник бил тепла,
Клубились воли рвенье и движенье,
Земли броженье, к небу притяженье,
Круженье смысла, слова и числа, —
И что-то там, пульсируя, дыша,
Сквозь твердь упрямо к миру пробивалось, —
И только чуять снова оставалось,
К чему теперь вела меня душа.
Бывало все, что в жизни быть могло,
И, как ни странно, многое сбывалось,
Грубело пламя, ливнями смывалось
Все то, что к солнцу прежде проросло, —
Изломанной судьбы я не искал —
И все как есть приемлю молчаливо,
Привычно глядя в сторону залива,
Где свет свой дар в пространстве расплескал.




Журнал "Нижний Новгород" 1, 2019.



. . .И если речь – в ней ключ и клич


ВЛАДИМИР АЛЕЙНИКОВ


Родился в 1946 году в Перми. Вырос на Украине, в Кривом Роге. Окончил искусствоведческое отделение исторического факультета МГУ
Основатель и лидер легендарного литературного содружества СМОГ. При советской власти на Родине не издавался. Работал в археологических экспедициях, грузчиком, дворником, в школе, в многотиражной газете, редактором в издательстве. В 1980-х был известен как переводчик поэзии народов СССР. Первые книги стихов вышли в 1987 году. Автор многих книг стихов и прозы - воспоминаний об ушедшей эпохе и своих современниках. Стихи переведены на различные языки.
Награждён медалью Кирилла и Мефодия - за выдающиеся достижения в отечественной словесности (1996), медалью Циолковского - за космический масштаб его поэзии (2006). Лауреат премии имени Андрея Белого (1980), Международной Отметины имени Давида Бурлюка (2011), Бунинской премии (2012).
Живёт в Коктебеле.


...И ЕСЛИ РЕЧЬ - В НЕЙ КЛЮЧ И КЛИЧ


* * *

Воображенья торжество
Да непомерные мученья,
Как бы на грани всепрощенья,
А рядом - рядом никого.
Покуда силятся сверчки
Пощаду вымолить у неба,
Я жду и всматриваюсь - все бы
Так миру были бы близки.
Когда бы все ловили так
Приметы каждого мгновенья,
В ночи оттачивая зренье,
Прозрел бы звук, звучал бы знак.
Не потому ли мне дана
Впрямую, только лишь от Бога,
Как небывалая подмога,
Душа - и чувствует она,
Как век, отшатываясь прочь,
Клубясь в сумятице агоний,
Зовёт, - и свечка меж ладоней
Горит, - и некому помочь,
Никто не может, ничего,
Что схоже с откликами, нету, -
И вот, в тоске по белу свету,
На ощупь ищешь ты его.


* * *

Век не гулянье и кровь не вода,
Верность и та запоздала,
Время пройдёт - и не сыщешь следа,
Где красота отрыдала.
Время вплеснётся - и вытянет нить,
Свяжет узлы и событья, -
В чём же ненастье ты хочешь винить
С нечистью, с волчьею сытью?
В том ли, что часто встречались они
В трудную пору, в дороге?
Время встряхнётся - и прежние дни
Кажутся чище в итоге.
Век ненасытен - и поздно вставать
На перепутье дозором, -
Время взгрустнёт - и нельзя горевать,
Глядя на пламя с укором.
Ходишь и смотришь - и дальше ходи
Там, за рекою рябою,
Слышишь и видишь - и дальше веди
Всех, кто пойдёт за тобою.
Хочешь и можешь - и должен пройти
Весь лабиринт становленья,
Чуешь и веришь - и должен в пути
Всех оставлять в изумленье.
Проще смотри на земные дела,
Реже советчиков слушай,
Чаще молись, чтобы вера вела
Кромкой меж морем и сушей.
Шире объятья для речи раскрой,
Душу свою сберегая,
Чтобы вон там, за Святою горой,
Эра встречала другая.


* * *

Слова и чувства стольких лет,
Из недр ночных встающий свет,
Невыразимое, земное.
Чью суть не всем дано постичь,
И если речь - в ней ключ и клич,
А может, самое родное.
Давно седеет голова –
И если буйною сперва
Была, то нынче – наподобье
Полыни и плакун-травы, -
И очи, зеленью листвы
Не выцвев, смотрят исподлобья.
Обиды есть, но злобы нет,
Из бед былых протянут след
Неисправимого доверья
Сюда и далее, туда,
Где плещет понизу вода
И так живучи суеверья.
И здесь, и дальше, и везде,
Судьбой обязанный звезде,
Неугасимой, сокровенной,
Свой мир я создал в жизни сей –
Дождаться б с верою своей
Мне пониманья во вселенной.


* * *

Те же на сердце думы легли,
Что когда-то мне тяжестью были, -
Та же дымка над морем вдали,
Сквозь которую лебеди плыли,
Тот же запах знакомый у свай,
Водянистый, смолистый, солёный,
Да медузьих рассеянных стай
Шевеленье в пучине зелёной.
Отрешённее нынче смотрю
На привычные марта приметы –
Узкий месяц, ведущий зарю
Вдоль стареющего парапета,
Острый локоть причала, наплыв
Полоумного, шумного вала
На событья, чтоб, россыпью скрыв,
Что-то выбрать, как прежде бывало.
Положись-ка теперь на меня –
Молчаливее вряд ли найдёшь ты
Среди тех, кто в течение дня
Тратят зренья последние кошты,
Сыплют в бездну горстями словес,
Топчут слуха пустынные дали,
Чтобы глины вулканный замес
Был во всём, что твердит о печали.
Тронь, пожалуй, такую струну,
Чтоб звучаньем её мне напиться,
Встань вон там, где, встречая весну,
Хочет сердце дождём окропиться,
Вынь когда-нибудь белый платок,
Чтобы всем помахать на прощанье,
Чтоб увидеть седой завиток
Цепенеющего обещанья.


* * *

Покуда завораживаешь ты
Своим напевом горьким, Киммерия,
Бессмертен свет, сходящий с высоты
На эти сны о воле неземные,
На этот сад, где, к тополю склоняясь,
Тоскует сень сквозная тамариска
О том, что есть неназванная связь
Примет и слов, - невысказанность близко,
Чуть ближе взгляда, - ветром шелестит,
С дождём шумит, якшается с листвою,
То веткою масличною хрустит,
А то поёт над самой головою,
О том поёт, что нечего искать
Вот в этой глуби, выси и просторе,
Поёт о том, что сызнова плескать
Волною в берег так же будет море,
Как некогда, - как, может, и тогда,
Когда потомкам что-нибудь откроет
Вот эта истомлённая гряда,
В которой день гнездовье не устроит, -
И вся-то суть лишь в том, чтоб находить
Всё то, что сердцу помнится веками, -
И с этой ношей по миру бродить,
Рассеянно следя за облаками.


* * *

Навестила б сызнова меня
В серебре тускнеющего дня
Та, что столь желанною бывала
В те года блаженные, когда,
В час, как выйдет первая звезда,
Стольких песен строки даровала!
В тишине шагреневой, сквозной,
Сберегла бы отданное мной
Всем живущим щедрыми горстями,
Подняла бы светлое лицо,
Ненароком вышла на крыльцо,
Чтобы сладить, может быть, с вестями.
Знать, немало терний и корней,
Что упрямей были и верней,
Чем роенье позднее вниманья,
С этой тканью чаянья срослись,
Где преданья нитью запаслись
Все, кто ключ отыщут к пониманью.
Застилая шумной пеленой
Этот мир, поистине иной,
Чем когда-то, в юности прекрасной,
Свежий ветер за море летит,
Всех простит - и всё-таки грустит
На краю земли огнеопасной.
Кто его, скажите мне, хмельней?
Или впрямь в раздумиях полней
Этот круг, разомкнутый однажды,
Этот лад, распахнутый всему
И спасённый только потому,
Что не скрыл ни голода, ни жажды?
Нет ему ни отдыха, ни сна –
Не такие помнит времена –
И его за частыми слезами
Различишь, чтоб в бедах уцелеть,
Чтоб невзгоды вместе одолеть,
Постареть с открытыми глазами.
Нет мечтанью страхов или уз –
Не затеют разом девять муз
Невпопад общение с народом –
Что ему до слова моего? –
Вот и славим жизни волшебство
Под ещё родимым небосводом!




Журнал "Дети Ра" 01-02 (171), 2019.



ЗРЕЮЩИЙ ЖАР


Поэзия Союза писателей XXI века на карте генеральной



Владимир АЛЕЙНИКОВ



ЗРЕЮЩИЙ ЖАР

* * *


Откуда эта жгучая печаль
Залива, обозначенного резко,
И скал полуослепшая скрижаль,
Где слово полустершееся веско?

И что за горечь некогда текла,
Которую, как осыпь, не обрушишь,
В бокал из венецейского стекла,
Где яд в питье ты сразу обнаружишь?

Какое зелье в чашу мне ни льешь,
Лицо поднять и вспомнить не посмеешь,
Покуда не признаешь, не поймешь, —
Ты пьешь и пьешь — и все же не пьянеешь.

Не сам ли я в такие дебри вхож,
Куда без риска лучше не соваться?
Не то чтоб в раж вошел, но все же гож
На жест и шаг — что ж с вами тусоваться?

И дальше, дальше, в логово времен,
Уводит нить крученая наитья —
Туда, где хаос кем-то порожден —
Неясытью ль какой иль чьей-то прытью.

И ноздри раздувающий алан
От берега Согдайи отрывался,
Чтоб крымских лоз хмелеющий туман
Во Франции кипучей оставался.
Великий Путь и млечен, и шелков,
Для колобка славянского малина, —
Катись, катись — и птицей из силков
К истокам рвись Китая-исполина.

По-своему и Запад, и Восток
Молились, но чаи гоняли вместе, —
И дождь, как злато, в общий водосток
Стекал на почву доблести и чести.

Путь в греки из варягов пролегал
Навстречу беспокойному пунктиру,
Который жилкой ртутной пробегал
Куда-то вкось, к Аралу и Памиру.

Неужто зависть известью разъест
На чудеса взиравшие народы? —
Но вот срослись пути — и вышел крест —
И тень его легла на круг свободы.

А нынче ветер помыслы честил
Пустые — и курортники сбежали,
И все на свете воздух упростил,
Которым дни когда-то умножали.

Голодным был для чаек этот год —
И море умирающее пело
О Суроже — и, глядя из невзгод,
О нас, живых, вздыхало, как умело.


* * *


Попросту тепло —
Полосами пыли
Шел, куда вело,
Там, где накопили
Этот вот настрой
Строгости и страсти
Где-то за горой
Выигрышной масти.

Кости бы прогреть,
Вытянуть суставы,
Нехотя смотреть
Влево или вправо,
Мысли бы собрать,
Бросить без опаски
Жаждущих играть
Происки и сказки.

Кто бы ни хотел
К тайне приобщиться,
Как бы ни потел,
Дабы научиться
Чуять миг любой, —
Должен хоть немного
Быть самим собой,
Ибо все — от Бога.


* * *


Будто бы сверху,
Вне бухгалтерий и смет,
Как на поверку,
Пух тополиный — и свет,

Связаны прочно
С каждой частицей души,
Плещутся, точно
Вырвав свое: разреши!

Духом единым,
Искренне, как на духу, —
Как им, родимым,
Реется там, наверху?

Свыше так свыше —
Не уберечь никому,
Ветру за крыши
Рваться уже ни к чему.

Косноязычье,
Века хранящее дух, —
Полчища птичьи,
Вздох тополиный — и пух.

Все это снова
Живо — и удержу нет, —
Верное слово,
Дух безграничный — и свет.


* * *


У тихой пристани достаточно углов,
Где можно призадуматься, забыться,
Забеспокоиться, впотьмах перекреститься,
Встряхнуться нехотя, — пожалуй, хватит слов.

Да что там! — все они присутствуют сейчас
Повсюду, — и куда бы мне ни скрыться,
Везде их невидаль таинственно роится,
Как будто сызнова порыва заждалась.

Так долго властвовать не просто надо мной —
А вот поди же ты, давно уже сумели,
Подняв из гибели, как утром из постели,
Беречь и пестовать в сумятице земной

Речь долгозвучную, в наплывах голосов,
Широколиственную, с горечью степною,
С прожилкой рудною, с извилинами зноя,
С песчаной струйкою мгновений и часов.

Скажи мне, речь моя, откуда ты опять
Навеялась — и где твое гнездовье?
Который год уже встаешь у изголовья
И знаешь — вместе нам вольготнее дышать.

И ждешь, как некогда, внимательна поднесь,
Что вот оно начнется, разуменье —
Всего ли сущего иль, может, мановенья
Чего-то близкого, витающего здесь.


* * *


С поднятой головой,
Вглядываясь, вбирая
То ли остатки рая,
То ли костяк сарая
В мир обреченный свой, —
Жизнь предстоит вторая —
Встретимся за листвой.

Полно хандрить, встряхнись,
Выпрямись одичало, —
Все, что вчера прощало,
Щурилось и вещало —
Это не даль, а близь, —
Что бы там ни встречало —
Не пропадай, вернись.

Сотканы из тоски,
Собраны из печали
Дней, что права качали,
Щерились и ворчали,
Стынущие годки, —
Склеить бы, как вначале,
Скомканные куски.

Не поддавайся, встань, —
Все это, брат, зачтется,
Все это там прочтется,
Где о тебе печется
Тот, кто глядит за грань, —
Им-то ужо учтется
Вздох твой в такую рань.


* * *


Кому доверять?
Проведав растенья,
Готов потерять
Свои обретенья.

Какая-то тля
На листьях роится,
Плодится, — и, зля,
Двоится, троится

Какая-то пыль,
Чешуйки и споры, —
Пора бы в утиль
Сдавать разговоры.

Слоится труха
Распада и тлена,
Словес вороха —
Уже по колена.

И леностный пыл
Вселенского жора
Заходит к нам в тыл
В июньскую пору.

И зреющий жар
Уже в затрудненье —
Ожогом сквозь пар
Грозит промедленье.

Что сбудется? Бред?
Его ль заслужили?
Не атомы, нет, —
Умы разложили.

Отсюда разлад,
Сквоженье напасти,
Не мор и не глад —
Агония власти.


* * *


Стал бы не замечать —
Было бы только хуже,
Каинова печать
Всюду видна, к тому же.

Разве что на душе
Чуть поспокойней, что ли, —
Впрочем, и там вполне,
Словно Сивашской соли,

Могут искать приправ
К яствам весьма унылым —
Что, на земле неправ?
Небо авось по силам!

Сыворотка идей
Вроде еще, по счастью,
В кровь не вошла людей —
Видно, не вышла мастью.

Вытравить дух? Увы!
С плотью намного проще —
С меченой головы
Пот упадет на мощи.

Считанные деньки
До отмиранья злобы, —
Страхи ль не велики
Там, наверху? Еще бы!

Луч оголенный жгуч
Давнего прорицанья,
В гуще вечерних туч —
Веянье и мерцанье.

Из глубины, из мглы
Вещею встань, плачея, —
Там, на конце иглы,
Гибель видна Кащея.


* * *


Вынесен в пространство
Спорною порой
Месяц мусульманства
Над Святой горой.

Впору бы татарам
Взоры поднимать —
Или же Стожарам
Пыл перенимать.

После курултая
Сгрудился народ,
Вовсе не болтая,
А наоборот.

Свежестью лежалой
Веет от имен —
Зелено, пожалуй,
В шелесте знамен.

Велено ли свыше?
Явлено ли кем
Слово, что — поди же! —
Солоно совсем?

Скрещивать ли брови
С верой заодно?
Голосу ли крови
Это не дано?!

То-то без амбиций
Вправе человек
Жить, чтоб не забыться
Этому навек.

То-то без оваций
Можно услыхать —
Некого бояться,
Нечего терять!


Старость или младость?
Что и с чем связать?
Горесть или радость?
Как тебе сказать!

Всех, кто жег, пытливый,
Два конца свечи,
Жаркий, торопливый
Перечень в ночи.


* * *


Луна огромная из мрака поднялась —
И все живущее в сиянии крылато,
И столь томит меня таинственная связь,
Что я шепчу растерянно: Геката!

Малоазийское седое божество,
Владычица земли, небес и моря!
Неодолимое творишь ты волшебство, —
Чего в нем больше — радости иль горя?

О, трехголовая! Пусть утро мудреней —
Ночь притягательней для нас в своем коварстве, —
Повелеваешь ты смятением теней
Вот здесь, повсюду, — и в подземном царстве.

И заклинания клубятся над горой
В разрывах облачных, в немыслимых провалах,
И призраков сквозит безмолвный рой —
И вдосталь страхов нам, да и хлопот немалых.

Геката-Тривия! Твоя откуда власть?
Да что сказали бы Гораций иль Овидий,
Когда опять собаки воют — вот напасть! —
И раздвигаются в глубинах створки мидий.

Трехликое светило! Что за ночь? —
Держава рушится — из хаоса и пепла
Восходит новь, — ты чудо напророчь,
Чтоб явь мужала и дыханье крепло.
Луною на небе нередко ты была,
А на земле была ты Артемидой —
Так исполать тебе! — развеяна зола
И соль рассыпана, — хоть ты теперь не выдай!

Да вовсе не случайно, видно, ты
Бывала, в свой черед, и Персефоной —
И высвечены фосфором черты
Уже отринутой эпохи беззаконной.


* * *


Ковш Медведицы все ниже
К западу склоняется, —
Видно, что-то впрямь — поди же! —
В мире изменяется.

Дрожь проходит по дороге,
Вдаль куда-то катится,
Отсыревшие пороги
Щерятся, горбатятся.

Не Орфеева ль кифара
Как-нибудь сподобится
Быть защитницею дара? —
С ним уже приходится

Не считаться, так смиряться —
Временно ль, надолго ли,
Только впредь не притворяться,
Злобствуя, — но толку ли

От охальников дождешься?
Мало ль что не чаяно!
Разве только улыбнешься
Горько и отчаянно.

Холода, неразбериха,
Всплеск перед разрухою,
Матереющее лихо,
Эхо тугоухое.
Нержавеющие звенья
Общего затмения —
И рассвета мановенья
Или дуновение.

На старуху ли проруха,
Ахая да охая? —
Уж не сретенье ли Духа
С новою эпохою?


* * *


Тебя ли я припомнил в эти дни,
Страна неувядаемого полдня?
Так смилуйся — ведь мы с тобой одни
Живем, не только веря, но и помня.

Скажи-ка мне сама на этот раз —
Откуда ты явилась? — я не знаю —
И ворох роз растерянно припас,
Все то, что молвишь, сразу принимая.

Пою, покуда дышится легко, —
Откуда ты взялась — не все равно ли?
Наверное, не слишком далеко
До тайны не случайной или боли.

Куда девались Генуи льстецы,
Венеции всеядные умельцы?
Иль фряжских башен сточены зубцы? —
Тавриды не осилили пришельцы.

Залетный ли артачился купец
Иль сдерживал волненье покоритель —
Умывшись, прозревал уже слепец,
Отшельник воздвигал свою обитель.

Дракон заморский выдохся давно,
Следы кочевий выветрены всюду —
Но если раскрываешь ты окно,
Тебя, конечно, снова тянет к чуду.
И время, замирая и томясь,
Пред истиной склоняется устало.
Чтоб августу, продолжившему связь,
Венец надеть, — и этого немало.

И, к дому приближаясь своему,
Так просто говорящему о лете,
Когда-нибудь я все-таки пойму,
Какое это счастье — жить на свете.


* * *


И уже не узнать — почему
Все разъялось — и сжалось мгновенно?
То ли впрямь зимовать одному,
То ли вновь привыкать постепенно
К тем, кто могут еще навестить
Пусть хоть изредка, — все-таки с ними
Будет проще о чем-то грустить,
Вспоминать позабытое имя.

Не зови меня другом своим,
Если ты не внимателен к слову,
Если свет его днесь не таим
Тем, что смысл его гнет, как подкову,
Если путь его дольше порой,
Чем хотелось бы, может, кому-то, —
И глаза хоть однажды открой
На сердечную, кровную смуту.

Чтобы дружба с годами росла
И плеснулось волной пониманье,
Прикоснись к рукоятке весла
В Киммерии и там, за Таманью,
Подивись возрастанию крыл
В Диком Поле, в раю поднебесном,
Там, где скифскую волю укрыл
Кто-то свыше покровом чудесным.


Владимир Алейников — поэт, прозаик, переводчик, художник. Родился в 1946 году. Один из основателей и лидеров знаменитого содружества СМОГ. В советское время публиковался только в зарубежных изданиях. Переводил поэзию народов СССР. Стихи и проза на Родине стали печататься в период Перестройки. Публиковался в журналах "Дети Ра", "Зинзивер", "Знамя", "Новый мир", "Октябрь", "Континент", "Огонек", "НЛО" и других, в различных антологиях и сборниках. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат премии имени Андрея Белого. Живет в Москве и Коктебеле.




Журнал "Соты" 1,2019.



ЕЩЁ НЕДАВНО. БОЛЬШОЙ МАДРИГАЛ. С ТЕХ ПОР. ПЛАЧ ПО МУЗЫКЕ




Владимир Алейников




ЕЩЁ НЕДАВНО

I
Потянуло ли дымкой с Леванта
Или люди вокруг загорели –
Коктебельского духа Веданта
Возрождается заново в теле,
И свирелью пастушьего лета
Под навесом неспешного склона
Появляется музыка где-то,
Чтобы слушала нас Персефона.
II
А наивная мысли уловка
Никого успокоить не смеет –
И расплёснуты листья неловко,
Но они никого не жалеют,
Потому что, спеша раствориться
В этом воздухе осени ранней,
Поневоле душа загорится,
Чтобы облако стало желанней.
III
Непослушное тешится море
Охлаждением синего цвета,
Чтобы с августом спорила вскоре
Сентября затяжная примета,
Но зелёному надо настолько,
Поднырнув, на корню удержаться,
Что не странно ему и не горько,
И нельзя на него обижаться.
IV
Торопливые плачи оркестра
Желтизну на беду не накличут –
Что же птицы срываются с места,
Начиная поверхностный вычет?
И становятся в ряд музыканты,
Чтобы трубы их громче сверкали,
И погода стоит, как инфанта,
В беспредельной дали Зазеркалья.
V
О великая лепта фантастов
Да реликвии вредных теорий,
Перемирие слишком уж частых
Фанаберий и фантасмагорий,
Мемуары игры на фаготе,
О народе вопрос и Вселенной,
Чтобы кто-то держал на отлёте
Ослепительный шлейф впечатлений!
VI
О незлобивый говор долины,
Ожерелий нетронутый выбор,
Оживления клин журавлиный,
Промелькнувший, как выговор рыбам!
На театре разыгранным фарсом
По террасам страдание длится,
Словно где-то сражается с барсом,
Помавая крылами, орлица.
VII
А по лицам, что подняты к небу,
Промелькнули бы, что ли, улыбки,
Не рискуя вовне, – да и мне бы
Оказаться б извне не в убытке,
Отказаться бы мне от участья
В этом сговоре давних знакомцев,
Да на пальцах не высчитать счастья,
И скитальцы не в роли питомцев.
VIII
Точно, карие выплакав очи,
Собирается плакальщиц стая –
И бессонные выплески ночи
Ни за что ни про что я впитаю,
И с пылающим факелом яви
Прокричит предрешённая встреча,
Что теперь отшатнуться не вправе
От того, что вблизи я замечу.

И чеканная выучка взмаха
Отвечает заученным вехам,
Что отстало уж лихо от страха,
Откликаясь измученным эхом,
Что не нам на потеху эпоха
Подпихнула утехи помеху,
Но и нам убедиться неплохо
В неосознанной власти успеха.
Х
И ухабами цвета индиго,
Панагию снимая итога,
Не сморгнув, надвигается иго
И торчит на пороге чертога,
И горчить начинает немного
Непочатая благости влага,
И тревога ругает отлого
Неподкупность твердынь Кара-Дага.
ХI
И к кому обратиться нам, Боже,
В этом смутном, как сон, пантеоне,
Чтобы, судьбы людские тревожа,
Возникало, как лик на иконе,
Выражая от света дневного
До скитанья в ночи по отчизне
Постижение чуда земного, –
Продолженье даруемой жизни?
ХII
Может, наши понятья резонны,
И посильная ноша терпима,
И пьянящие чаши бездонны,
А судьба у людей – неделима,
Может, в жилах отвага не стихла
И горячая кровь не свернулась,
И ещё голова не поникла,
И удача домой не вернулась.
ХIII
Это там, за управой прибоя,
За преградою грани жемчужной,
Наконец-то встречаются двое –
И участия больше не нужно,
И надежда, вскипая, дичится,
И предчувствие бродит поодаль
И уже ничего не случится,
И не в убыль им осени опаль.
ХIV
И разлука уж бусины нижет,
Начиная будить спозаранку, –
И она наклоняется ближе,
Точно врубелевская испанка,
И ему, помертвев от волненья,
Будто кровь их отхлынула сразу,
Повторяют в округе растенья
Расставания кроткую фразу.
ХV
И разорванным зевом призыва,
Словно прорезью греческой маски,
Расстояние самолюбиво
Уж не сможет пугать без подсказки –
И оставшийся здесь, на дороге,
Человечьей хранитель науки
Понимает, что муки нестроги,
Потому что протянуты руки.
ХVI
И туманная Дева, увидев
Где-то в зеркале их отраженья,
Чтобы их не смутить, разобидев,
Им дарует отраду сближенья, –
И туда – к листопаду и снегу,
К наготе, дерева стерегущей,
Точно древнее судно ко брегу,
Приближается странник идущий.

БОЛЬШОЙ МАДРИГАЛ

I
Я прохладные клавиши трону,
Я прислушаюсь к долгому стону –
Обречённая вздрогнет струна,
Отречённого горя полна,
И нескладная жизнь моя снова
Уж не станет тужить бестолково –
Я и так холодам послужил,
Словно крыльям, что вместе сложил
II
Миновал бы я происки хмеля
От щедрот добряка Ариэля,
Втихомолку ладони не грел
Да в окно по утрам не смотрел,
Чтобы въявь для меня закипело
Всё, что в памяти билось и пело,
Что успело спастись наконец
Для сближения звёзд и сердец.
III
Тянет месяц туманы ночные,
Пробираются звери ручные
К очагу, где покой и тепло, –
А тебя далеко унесло
Неизбежностью всячины всякой,
Первобытною вскормленной тягой, –
И судьба твоя вместе со мной
Високосной полна пеленой.
IV
Может, этого года так мало!
Что ты знала и что понимала,
Словно, глядя всегда в белизну,
На пути повстречала весну?
Да простятся зрачков чернотою
Отчужденье твоё да устои,
Если бьётся давно впереди
Неизбежное счастье в груди.
V
Задевать бы мне дни мои злые,
Да подальше, чтоб дали златые
Затерялись, как будто во сне,
Заблудились в своей желтизне, –
И тогда не спрошу я советов,
Если оклик всегда фиолетов,
И смирилась холмов синева,
И кружится моя голова.
VI
Как полуночью выйдешь из дома,
Ликованье покоя знакомо –
Но не знать ли проверенных свойств
Обретенья родных беспокойств!
Где голубкою в зыбке воспето
Небывалого возгласа лето,
Приближение что-то решит
Да ресницы, спеша, распушит.
VII
Что же встрече мы так благодарны?
Прошуршать бы листве календарной,
Где дрожит под ногами земля
Да порыв сторожат тополя –
До поры ли во времени позднем
Не морозным, так разным иль грозным
Набрякая, как реки без дна,
Одиночества чаша полна?
VIII
Молчаливы ли ивы на диво?
Не ворчливы так велеречивы,
Разговоры заводят с водой,
Вероломной пугают бедой –
Только что им во власти поклона
Оговаривать так непреклонно
Расстояния бренный укор,
Если есть и другой уговор!

Виноградная медлит дремота,
Будто весточки ждёт от кого-то –
Только кто это только что был,
Постучался и адрес забыл?
Я бумаги скорей перерою –
Точно косточка под кожурою,
В потаённой дыша глубине,
Притаилась ты где-то во мне.
Х
Неужели и средь виноградин,
Для какой-нибудь смуты украден,
Не найду я созревшую гроздь?
Я уже вам не жалобный гость,
Не попутчик в купе до столицы,
Не плету я былой небылицы
Из развёрнутой правды бровей! –
И не троньте любимой моей.
ХI
Монотонная тщится текучесть
Поучать обещания участь,
Сознаётся в покорности грусть –
И бесспорности я не боюсь,
Если слово созвездья настигли
И в заждавшемся сердце, как в тигле,
Опаданья расплавленный шум
И гаданье приходит на ум.
ХII
Говорливые птахи распелись,
Осыпается шелеста прелесть,
Раскрывает зеницы Морфей
Да играет деннице Орфей –
О любви да доле радея,
Уж не пустят они Асмодея,
Разрушенье упрячут в бочаг
И надежду поддержат в очах.
ХIII
И в краю, где былое пригрето,
Где бродили сарматы и геты,
Я сухую траву соберу
И развею её на ветру,
И костры разожгу белокуро,
И увижу средь гульбищ Амура,
И стрелою приму я завет
На ближайшую тысячу лет.
ХIV
Может, гурий напевы я слышу,
Может, тишь пробирается в ниши,
Зажигает на крыше огни –
И окажемся скоро одни
Средь полей и лесов беспристрастных,
Средь жалеющих, жаждущих, властных,
Преисполненных ясности дней,
Где вдвоём пребыванье длинней.
ХV
О чудес и завес почитанье!
Очертания предначертанье!
Очарованный слушал Эол
Воркование флейт и виол,
Где незыблема неба Валгалла,
И колеблемый строй мадригала
Волхвованию арфы внимал
И меня наконец понимал.
ХVI
Мифологии жаркое лоно,
Предрассудки, крушения, кроны,
Восходящие звуки цевниц,
Голосящая толща темниц!
Ахерон, Ипокрена, Элизий!
Непокорное логово близи! –
Да воспримешь ли верность мою,
Что отныне тебе отдаю?

С ТЕХ ПОР

Полюбили и мы с тех пор,
Как узрели красу безмежья,
Край туманов и смежных гор
По Кавказскому побережью.
Как безденежье ни казнит
И безмужье ни мучит женщин,
Ты восходишь всегда в зенит,
Стародавней грядой увенчан,
Оправдавший доверье край!
И покуда я это знаю,
Пробуждается – только дай
Ей разгон – высота земная,
Что иное пошлет к чертям,
А иное возвысит славно! –
И на равных играя там,
Не забуду и я подавно
То, что далью отведено
В мир судов, отслуживших людям, –
Нет, не дам я, прозрев давно,
Если даже сюда прибудем,
Нарекать отрешеньем снов
Эту гавань, где ржавь увяла!
И когда вам не хватит слов,
Я свои уступлю сначала,
Возвышая, как якоря,
Адреса моих странствий малых, –
Ведь недаром вела заря
И звезда наверху внимала!
И недаром сейчас сквозь шум
Уходящих согбенно листьев
Мне не гордость придёт на ум,
А предвестье событий мглистых, –
Слишком много уж в мире глаз,
Проморгавших свои ресницы,
Озирающих ночью нас,
Точно были у нас зарницы
Не такие, как всё вокруг, –
Да! наверно, и это было –
И как птицы летят на юг,
Мы на юге вбирали силы,
Чтобы снова судьба цвела,
Как неласковые растенья, –
Осыпает, как цвет, дела
Возмужавшее поколенье, –
Что от женской теперь игры?
От ненастного восхищенья?
Да помучат нас до поры,
До подлунного всепрощенья
Все дороги и все мосты,
Все связующие удачи, –
И поступки мои чисты,
И, наверно, нельзя иначе.
* * *
Ну а та, с кем и встречи нет?
Что она? с голубями ладит?
Наклонясь над теченьем лет,
Ни за что ничего не сгладит –
И глядит, как воды уклон,
Раздвоясь и змеясь, стекает,
И на горле есть медальон,
И минута не отпускает.
Мне и росчерк звезды знаком,
Промелькнувший во мгле вокзальной,
Отозвавшийся слёз комком,
Точно записью целовальной,
Мне и город почти не враг –
Пусть негоже корежить участь –
Но зачем, поступая так,
Не пустил он к себе певучесть?
* * *
Возвратись ко мне, юга брег!
Здесь шуршат по кустам обёртки
И вовсю коротают век
Царедворческие увёртки.
Коли нету мне лет простых,
Целомудренных неуклонно,
Покачусь-ка в местах святых
Виноградинкою с Афона.
Баловство погибать пойдёт
Под тяжёлою моря ношей,
Чтобы звёзд годовой подсчёт
Головой покачал хорошей.
И тревожа морской дозор
Прозреванием олеандра,
Что-то шепчет, потупя взор,
Прорицательница Кассандра.

ПЛАЧ ПО МУЗЫКЕ

I
Вам, вспоминающим под зимнею звездой
Мой голос, крепнущий и в бедах, и в удачах –
Сей плач по музыке, – с ней дружен снег седой,
Но нет в нём времени для слёз её горячих,
Но нет в нём памяти о том, как голова
Кружится, – странствия порой предвосхищаю,
Когда тревожится о них созвездье Льва,
Крылами взмахивая, вьётся птичья стая –
И, укоряема и морем, и хребтом,
К воде сбегающим, как будущие люди,
Кричит, по-детски сетуя о том,
Что нет в ночи моления о чуде.
II
Зима привычнее, чем ивы на снегу –
На реках Вавилонских зазвенеть им,
Воскреснув арфами в пылающем мозгу,
Искомой вечностью, что в ссоре с Римом третьим,
Покуда музыка, пласты подняв земель
И совершая свой обряд старинный,
Уже затронет слуха колыбель,
Чтоб жизни не было в помине половинной,
Чтоб неповинная не маялась душа,
Любви наперсница, свидетельница муки, –
Баюкай, веруя, – и, горний суд верша,
Благослови стенающие звуки.
III
Будь осязаемо явление твоё
В огнях зажжённых, в окнах потаённых, –
Пусть века отразилось лезвиё
В глазах детей и в шёпоте влюблённых, –
Будь осеняема перстами Божества
В томленье странностей, где ждёт очарованье, –
Ты музыка – и, стало быть, жива,
Оправдывая сущность и названье, –
К тебе лишь слово тянется давно –
Давай с тобой взахлёб наговоримся, –
Нам встретиться с тобою суждено,
Нам ведомо, что мы не повторимся.
IV
Вот очертания напевов золотых
Какой-то звон вдали разбередили,
Чтоб сны, как бабочки, к огням слетались их
В алмазах горести и сгустках звёздной пыли,
Чтоб свечи оплывали в янтаре,
Хранители надежды и печали,
В жемчужном свете, в лунном серебре,
В наитии, измучившем вначале, –
Краса хрустальная, топаз и аметист,
Гранатовые зёрна ощущенья
И зелень замысла, где каждый возглас чист
В кристаллах воздуха и отзвуках прощенья.
V
Земля немилая чем дале, тем родней,
И небо ясное чем выше, тем дороже, –
Да будет мир желаньем долгих дней –
Твоё присутствие чем праведней, тем строже,
Сокровище, оставленное нам,
Завет неведомый, обет невыполнимый,
Довлеющим подобная волнам,
Ты, музыка, – приют неопалимый,
Ты, музыка, – пристанище моё,
И есть в тебе пространство без утайки,
Целебное дарящее питьё, –
И рвусь к тебе, к невидимой хозяйке.
VI
Фиалка флейты в дымке позовёт
И хрипота излечится гобоя, –
И заново задумается тот,
Кто смотрит, щурясь, в небо голубое, –
Как трудно мне с собой наедине! –
С тобою, музыка, вдвоём не унываем –
И, счастьем не насытившись вполне,
В иных пределах вместе побываем,
Другим неподражаемым мирам
Зрачки свои без устали даруем,
Как листья дарят осени ветрам,
Как губы тянут к женским поцелуям.
VII
Цветы растут – сиротствующий хор –
В крови гвоздик и лилиях дремоты
Лишь хризантем доверчивый укор
О будущем напомнит отчего-то, –
Забот смятенных мне ль не передать? –
Пускай ещё пичуги солнце славят! –
И, если довечдётся отстрадать,
В ларце на тайном донце ключ оставят, –
Так лёгкие кружатся лепестки
Подобием весеннего клавира,
Что даже мановение руки
Почувствует родительница-лира.
VIII
По струнам ударяет царь Давид,
Восторженно пророчески вещая,
Звучит псалом, – и ангел говорит,
Участие блаженным обещая, –
Ещё минут не понят стройный ход,
А слава до того уже весома
В огне светил и токе древних вод,
Что ты её не мыслишь по-другому, –
И Книга открывается вдали –
В ней бытия оправдано горенье,
И розе Богоматери внемли –
Улыбке сотворенья и смиренья.

Ты, музыка, – стремление уйти
Туда, за близорукие границы, –
Покуда нам с тобою по пути,
Мытарства мы приемлем и зарницы, –
В который раз потерян талисман,
Надето обручальное колечко! –
Скрипичный нарастает океан,
Пред образами вспыхивает свечка, –
Не говори: разлука тяжела! –
Она беды намного тяжелее
Затем, что въявь единственной была, –
Ты дышишь всё-таки – вглядись ещё смелее!
Х
Вот, кажется, архангелы трубят, –
Настанет час – мы встанем и прозреем
Во мраке гроз, где столько лет подряд
Истерзанного тела не согреем, –
Душа-скиталица, как птица, высока –
Влекут её расправленные крылья
Туда, где плавно движется река,
К обители, что тоже стала былью, –
А сердце в трепете то к горлу подойдёт,
То в грусти мечется, ненастной и невольной,
Покуда выразит, пока переживёт
Сей плач по музыке – сей говор колокольный.