А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я #    библиография



Вернуться на предыдущую страницу

   Антология

   
— .






СЧАСТЬЕ ПРОСТО





ЛЮДМИЛА КАЛЯГИНА
СЧАСТЬЕ ПРОСТО



Людмила Калягина — поэт.  Призер Международного литературного конкурса «Кубок Мира по русской поэзии — 2015». Лауреат Международного литературного конкурса «5-й открытый Чемпионат Балтии по русской поэзии — 2016». Победитель поэтического конкурса «Бог сохраняет все; особенно — слова…» и анонимного конкурса одного стихотворения на фестивале «Провинция у моря» (2016).



ВОДОВОЗНОЕ

Счастье просто и беспородно, если выберет — то само.

На обиженных возят воду, на волшебниках — эскимо.
Водовозы усталым шагом измеряют пути в длину:
Каждый тащит свою баклагу, даже, может быть, не одну.

Ничего никогда не поздно, если выберут — то тебя.
Кто-то щедро насыплет проса зимним встрепанным
                                                                       голубям.
Это каждому, это даром. Не пугайся, не потеряй…
Серебром отливает старым под ногами
                                                           прибойный край.
Безотчетной тревогой мечен, безотчетным
                                                           восторгом пьян,
Отцветает багряный вечер, зачерняется по краям.
Тени резче, острей инстинкты. Тянет сыростью из лощин.
Солнце валится в паутинку, паутинка слегка трещит.
Солнце грузом чужого смысла оседает в густой пыли…

Дай-ка ведра и коромысло: воду нынче не привезли.



АЮТТАЙЯ

Гору накрыло небо — хрустальный панцирь, вырос под небом город — и стал великим. Будды сжимали лотосы в тонких пальцах, Будды хранили мир в узкоглазых ликах. Пламя пришло внезапно и отовсюду, пламя плясало ярким священным цветом. Отсвет огня ложился на плечи Буддам, Будды не отворачивались от света.
Город лежал в руинах пяти столетий, люди ступали в обуви на пороги, верили: боги счастливы, если где-то свергнуты с пьедесталов чужие боги. Город лежал открытой смертельной раной, пачкая кровью складки своей постели. Люди входили в боль закопченных храмов. Буддам в глаза, наверное, не смотрели.
Камень одним ударом не переломишь — камень, рожденный миром в его начале. Люди рубили яростно и наотмашь, Будды сжимали лотосы и молчали. Если безумью в мире дано свершиться, то и дела во славу его свершатся. Люди рубили по узкоглазым лицам, по головам, плечам, по цветам и пальцам…
Город лежит под небом семи столетий, город под пеплом выжил в эпоху мрака. Тот, кто смотрел в глаза неизбежной смерти, смотрит на мир без жалобы и без страха. Будды сидят на стертых седых ступенях, в трещинках мелких камень шероховатый. Будды хранят Вселенную, как умеют — сотни безруких и безголовых статуй.



КАРАНДАШНОЕ

Здесь на часах всегда «потом» и у посуды легкий крен.
Мой первый внук рисует дом и море у смоленых стен.
Как хорошо, что есть у нас запас цветных карандашей!
В его мирке всегда «сейчас» — простая мудрость малышей…

Невесткин очерк пухлых губ, от сына —
                                                           темно-чайный взгляд.
Мой мальчик ласков и неглуп, и в чем-то, кажется, талант:
Он помнит зыбкий облик сна и создает его портрет,
Он дарит морю имена и ветру говорит «привет»,
Он полагает цвет живым, он знает лучше и полней,
Как много алой синевы в зеленой пенистой волне…

Важнейших дел числом под сто у неуемного внучка:
Возиться с кошкой и котом, кормить корову и бычка,
Смеясь, ловить дрожащий луч на гладко струганом бревне,
За отраженьем мягких туч следить в неверной глубине.

Пока плывет надежный дом с чудным названием «ковчег»,
Я с внуком говорю о том, как шли дожди, как падал снег,
Как черно-белая зима писала мелом на стекле,
Как люди строили дома на твердой ласковой земле,
Как зрели яблоки в садах, как цвел каштан, как вился дым,
Как в ручейках текла вода с дрожащей искоркой звезды.

Я расскажу, чтоб ты узнал, наследник сгинувших веков,
Что мир теперь, смолен и мал, плывет беспечно и легко
В румяно-яблочный рассвет, упруго слушаясь руля…

…что прежней жизни больше нет.
Нам рисовать ее с нуля.



ОДЕССА

Потяни за любую улицу, как за нитку —
Приведет во двор, где солнечных пятен рябь.
Тут не шик у нее, не мраморно, не гранитно,
Ни брильянтов, ни малахита, ни янтаря.

А она все как прежде: «синие», рыба, «кава»,
Виноградные плети, дети, белье, коты…
И стоит, у себя из-под ног вынимая камень,
Балансируя ловко на цыпочках у воды.



СТИХИЙНОЕ

если (когда) коснуться узнать обнять
свет одиночество теплое на губах
время Огня это будет время Огня
глина узор отпечаток клеймо судьба

если (когда) поверится отболит
след на песке и дорога и пыль и прах
время Земли это будет время Земли
корни побеги соки надрез кора

если (когда) взвихрит полыхнет костром
искра звезда неизвестность движенье штор
время ветров это будет время ветров
воздух движенье небо дыханье шторм

если (когда) потянется влажный дым
лиственно пряно под корень до дна дотла
время Воды это будет время Воды
дождь и река и лодка и без весла



НАД ПРОПАСТЬЮ

Ты ее, как сестру — гребенкой по волосам,
Ты ей: не стой, дескать, дурочка, на ветру,
А она говорит: не надо меня спасать.
Я сама, говорит, я знаю, я разберусь.

Ты ее, как дочь: не ходи одна со двора!
А она говорит: что толку в глухой стене?
У меня золотое поле по самый край,
За которым небо, а небу и края нет.

Ты ее, как свою — тревожно срываясь в крик,
Ты ей: запру, не пущу и не дам пропасть…
А она говорит: молчи, за собой смотри,
К твоему крыльцу, говорит, заросла тропа,

В доме пусто — огня живого не разожжешь,
Сад засох на корню — и птице гнезда не свить…
У тебя, говорит, в полях над обрывом рожь
Вся как есть полегла.
И некого там ловить.
____




Журнал "Сура" 6 (136), 2016.



Пирожки со счастьем


Дмитрий БОБЫЛЁВ


ПИРОЖКИ СО СЧАСТЬЕМ


* * *

Дмитрий Матвеич идёт по радуге —
Припадает на левую ногу,
В вещмешке цветут одуванчики.
Смотрит вниз сквозь носки сапог,
Дивится, что внук его перерос.
А я стою, задрав голову,
Затекая шеей:
Там, на радуге, кто-то ходит!
Белый пух падает мне в лицо.


* * *

Она скучна — что о весне писать?
Другое дело — осени загадка:
В сухой траве сухая стрекоза
Устала, подчинив себя упадку.
И не весной нам хочется присесть
И слушать, между звёздами и чаем,
Как ветка яблоки качает, расточая
На ледяную кровельную жесть —
Детей — к дождям холодным приучает,
Какие повторятся ли — Бог весть...


ПАМЯТНИК

Шаги капели с дождливых крыш
Чадящим звоном заполнят уши.
Свежо под небом, в горпарке душно —
Деревья лезут из-под коры.
В остатках полдня собака роет
Себе добычу. Раскрылись астры.
Лицо — усталого алебастра,
И равнодушны глаза героя,
Когда у ног политуру пьют
И мажут краской его одежду —
Места для битв выбирал он прежде,
Теперь уйти — никакой надежды.
А дом его был совсем не тут.


* * *

По родной стране пройду стороной,
Как проходит косой дождь.
В. Маяковский

На тёмных спинах мостовых
Он рисовал свои картины —
Бывали улицы пустынны,
Сверкали кожи постовых.
В его работах жил туман
И небо низкое, кривое,
Шел Маяковский стороною,
Всплывал из туч Альдебаран.
Топтали утра кирзачи.
Его полотна слишком странны.
Сгорала осень, осияна
Огнём березовой свечи.


* * *

В эту холодную летнюю ночь
При звуках рождения жёлтых листьев
От сна и вина копошащихся почв
Мураш не замерзнет в дубраве мглистой
У затворённых ворот.
Рощу разбудит пожар, и к утру
Здесь не останется прежнего мира —
Духи лесов муравьиную грудь
Выбрали главным ориентиром,
Прочь уводящим народ.
То ли в насмешку, то ли в отсутствие
Славных героев участь назначена —
Греется рыжий тихим предчувствием,
Усики трогает озадаченно.
Верю, что он не умрёт.


НОЯБРЬ

По панцирю запекшейся земли
Звенят ботинки, обретая шпоры
Из листьев, серебрящихся в пыли.
И ни к чему благие разговоры,
Идти в военкомат или сбежать.
Отточен слог, карандаши и нервы.
Свобода вырывается из плевры.
Вдохнуть железный мир — и не дышать.


* * *

Как описать колдобины дорог,
Глазёнки васильков среди бурьяна,
По вечерам шатающихся пьяных,
Загар домов со стороны дворов?
Удачно сматериться мы умеем,
Слова любви даются нам не трудно,
Но не найти совета в словарях,
Когда почувствуешь, как яблони немеют
Морозом; как асфальт, рябой и скудный,
Под каблучками нежится и млеет,
Кусает крыши рыжая заря...
Как улицы родные описать —
Всю эту боль — живые чудеса?


РЫБАКИ

Здесь не шуршат зелёные хвощи,
Касаясь шей упругих диплодочьих, —
Здесь из глубин таинственных лещи
Всплывают для охоты светлой ночью.
В корягах этих вороной налим
Живёт уже сто лет, он знает сказки
О том, как здесь ходили корабли,
Таится от кикимориной ласки.
Здесь солнце летом очень горячо,
Тяжёлый шмель в берёзе сладил скит.
А вечерами на тройной крючок
Цепляют звёзды с неба рыбаки.


* * *

Испеки пирожков мне со счастьем —
На вокзале продам пирожки.
Их разломят на разные части
Выпивающие мужики.
Пацанёнок покормит кошку,
Угостятся чуть-чуть сизари —
Это, может быть, на немножко
Отзовется в моём нутри.
Знаешь, как с утра беспонтово
Встать и видеть, что всё не так!
Подари мне дух пирожковый —
Слишком чашка моя пуста...


* * *

А на небе горело окно,
И дрожала звезда в штукатурке,
Всё пытаясь в него заглянуть.
Так таинственно было. Темно.
Что-то ангел пытался шепнуть —
Поворачивал ключик в шкатулке.
Мы прошли первый столбик, второй,
Загадали: у третьего. Точно.
Так и будет, но только не нынче.
Всё ж осталось счастливой порой,
Ведь пишу я теперь эти строчки.
За зеркальным стеклом кто-то хнычет.
Нынче ангел приснился. Седой.


* * *

И это тоже жизнь была —
Солдатик нёс кота под мышкой,
Весна пожухлый день рвала.
Посеяв записную книжку,
Я продолжал идти вперёд,
Не зная, где он расположен, —
Как забывал войну народ.
Навстречу — чёрт, красив, ухожен...
Иди ты к чёрту! Шла весна.
Из камуфляжа пробивались
Обрывки девственного сна.
Я шёл вперёд — такая малость!
И свежий лист, как чистый холст, —
Уже кому-то предназначен, —
Ещё не знал меня. Был холост,
И впереди ждала удача.


* * *

Когда волки выберут душу,
отказавшись от крови,
Когда солнце выйдет на сушу
и вымолвит слово,
Тогда мы узрим друг в друге
всё то, что имеем,
и выйдем из этого круга
жизни, — мы станем ею.




Журнал "Сура" 6 (136), 2016.



Пирожки со счастьем


Дмитрий БОБЫЛЁВ


ПИРОЖКИ СО СЧАСТЬЕМ


* * *

Дмитрий Матвеич идёт по радуге —
Припадает на левую ногу,
В вещмешке цветут одуванчики.
Смотрит вниз сквозь носки сапог,
Дивится, что внук его перерос.
А я стою, задрав голову,
Затекая шеей:
Там, на радуге, кто-то ходит!
Белый пух падает мне в лицо.


* * *

Она скучна — что о весне писать?
Другое дело — осени загадка:
В сухой траве сухая стрекоза
Устала, подчинив себя упадку.
И не весной нам хочется присесть
И слушать, между звёздами и чаем,
Как ветка яблоки качает, расточая
На ледяную кровельную жесть —
Детей — к дождям холодным приучает,
Какие повторятся ли — Бог весть...


ПАМЯТНИК

Шаги капели с дождливых крыш
Чадящим звоном заполнят уши.
Свежо под небом, в горпарке душно —
Деревья лезут из-под коры.
В остатках полдня собака роет
Себе добычу. Раскрылись астры.
Лицо — усталого алебастра,
И равнодушны глаза героя,
Когда у ног политуру пьют
И мажут краской его одежду —
Места для битв выбирал он прежде,
Теперь уйти — никакой надежды.
А дом его был совсем не тут.


* * *

По родной стране пройду стороной,
Как проходит косой дождь.
В. Маяковский

На тёмных спинах мостовых
Он рисовал свои картины —
Бывали улицы пустынны,
Сверкали кожи постовых.
В его работах жил туман
И небо низкое, кривое,
Шел Маяковский стороною,
Всплывал из туч Альдебаран.
Топтали утра кирзачи.
Его полотна слишком странны.
Сгорала осень, осияна
Огнём березовой свечи.


* * *

В эту холодную летнюю ночь
При звуках рождения жёлтых листьев
От сна и вина копошащихся почв
Мураш не замерзнет в дубраве мглистой
У затворённых ворот.
Рощу разбудит пожар, и к утру
Здесь не останется прежнего мира —
Духи лесов муравьиную грудь
Выбрали главным ориентиром,
Прочь уводящим народ.
То ли в насмешку, то ли в отсутствие
Славных героев участь назначена —
Греется рыжий тихим предчувствием,
Усики трогает озадаченно.
Верю, что он не умрёт.


НОЯБРЬ

По панцирю запекшейся земли
Звенят ботинки, обретая шпоры
Из листьев, серебрящихся в пыли.
И ни к чему благие разговоры,
Идти в военкомат или сбежать.
Отточен слог, карандаши и нервы.
Свобода вырывается из плевры.
Вдохнуть железный мир — и не дышать.


* * *

Как описать колдобины дорог,
Глазёнки васильков среди бурьяна,
По вечерам шатающихся пьяных,
Загар домов со стороны дворов?
Удачно сматериться мы умеем,
Слова любви даются нам не трудно,
Но не найти совета в словарях,
Когда почувствуешь, как яблони немеют
Морозом; как асфальт, рябой и скудный,
Под каблучками нежится и млеет,
Кусает крыши рыжая заря...
Как улицы родные описать —
Всю эту боль — живые чудеса?


РЫБАКИ

Здесь не шуршат зелёные хвощи,
Касаясь шей упругих диплодочьих, —
Здесь из глубин таинственных лещи
Всплывают для охоты светлой ночью.
В корягах этих вороной налим
Живёт уже сто лет, он знает сказки
О том, как здесь ходили корабли,
Таится от кикимориной ласки.
Здесь солнце летом очень горячо,
Тяжёлый шмель в берёзе сладил скит.
А вечерами на тройной крючок
Цепляют звёзды с неба рыбаки.


* * *

Испеки пирожков мне со счастьем —
На вокзале продам пирожки.
Их разломят на разные части
Выпивающие мужики.
Пацанёнок покормит кошку,
Угостятся чуть-чуть сизари —
Это, может быть, на немножко
Отзовется в моём нутри.
Знаешь, как с утра беспонтово
Встать и видеть, что всё не так!
Подари мне дух пирожковый —
Слишком чашка моя пуста...


* * *

А на небе горело окно,
И дрожала звезда в штукатурке,
Всё пытаясь в него заглянуть.
Так таинственно было. Темно.
Что-то ангел пытался шепнуть —
Поворачивал ключик в шкатулке.
Мы прошли первый столбик, второй,
Загадали: у третьего. Точно.
Так и будет, но только не нынче.
Всё ж осталось счастливой порой,
Ведь пишу я теперь эти строчки.
За зеркальным стеклом кто-то хнычет.
Нынче ангел приснился. Седой.


* * *

И это тоже жизнь была —
Солдатик нёс кота под мышкой,
Весна пожухлый день рвала.
Посеяв записную книжку,
Я продолжал идти вперёд,
Не зная, где он расположен, —
Как забывал войну народ.
Навстречу — чёрт, красив, ухожен...
Иди ты к чёрту! Шла весна.
Из камуфляжа пробивались
Обрывки девственного сна.
Я шёл вперёд — такая малость!
И свежий лист, как чистый холст, —
Уже кому-то предназначен, —
Ещё не знал меня. Был холост,
И впереди ждала удача.


* * *

Когда волки выберут душу,
отказавшись от крови,
Когда солнце выйдет на сушу
и вымолвит слово,
Тогда мы узрим друг в друге
всё то, что имеем,
и выйдем из этого круга
жизни, — мы станем ею.




Журнал "Соты" 1, 2017.



Город, весна, свобода


***

Колеснично движутся сезоны,
И зеркально множатся недели,
Мы ж с тобою – те вон две вороны,
От окна в трёх метрах, на омеле.


ОСОКОРКИ, СЕНТЯБРЬ 2015

Все состарились, падают орехи,
И каштанами кажутся спросонья.
В дальнем голосе хрипы да помехи,
Не эфир – тарабарщина воронья.

Все состарились, падают орехи,
И зелёная шкура их шершава,
И каштанов колючие доспехи
Неприступны, как Троцкому Варшава.

Раньше времени обнажилась ветка,
Дно колодца, во множественном "донья".
Все состарились, голос однолетка,
Прорвала тарабарщина воронья.

Дачный пригород – сто одних Садовых.
Тесен путь от забора до забора.
Дом висит на бессмысленных засовах,
И стоит заповедником разора.

Крепнет ветер, глушит скуленье щенье,
Дно колодца засасывает камень.
В дальнем космосе красное смещенье
Прососудилось искоса белками.

Скажет встречный старик, чья стать поджара:
Надоело в дикарском жить вигваме –
Есть края, где ни вора, ни пожара,
Вскиньте око, они уже над вами.

Этот старец – он встретится не вскоре.
Тонким гузном в пыли трясёт пичуга,
И на давшие имя осокори
Лезет лёгкая хмелева кольчуга.

Балагурящий, в истину не целя,
То и ценящий – вывернуться лише –
Сам подобен волнистой взгонке хмеля
На волнистые шиферные крыши.

Глохнет пригород, городом зажатый.
Спит бирюк, патриот пустой берлоги.
Манит в сторону, тянет луч вожатый,
Все ж состарились, держатся дороги.

Средства против разросшейся крапивы –
Нитяные перчатки да секатор.
Туч наплывы и севера порывы
Замутят благолепие заката.

В тёмный час от ворвавшейся прохлады
Шевелится оживший сор на свалке.
Сквозь массива скалистые громады –
Ломких молний лиловые мигалки.

Заведутся в болотце крокодилы,
И зелёная шкура их шершава.
Стыньте, омуты, спите, заводилы:
Приближается зимняя держава.


СОЛОМЕНКА, ОКТЯБРЬ 2015

Люди думают о разном: тот о Боге,
Тот о белке на сосёнке в лесопарке,
Тот мечтает развернуться в эпилоге,
Позакрасив позапрошлые помарки.

Чёрно-белой разгороженная жестью,
Бредит Чоколовка званием бульвара,
Бредит чокнутый философ цветовестью
По-над пропастью пустого самовара.

Вот и новая придумка-самокрутка:
Мыслю – стало быть, живу и умираю.
Ясен пень, полустолетняя погудка:
Вдоль обрыва, по-над пропастью, по краю.

Трудно истинного встретить атеиста:
В нём агностик, а в агностике – паломник.
Пышен хвостик, ясен день, кора слоиста –
Так и просится картинка в однотомник.

Стой, прохожий! Не уйдёшь, не взяв листовки!
Кандидаты-депутаты-татупеды…
Кто подруливает к вечной остановке,
Беспристрастно пожелает всем победы.

Люди думают о разном: тот о слоге,
Тот о том, как прегрешенья наши тяжки.
Дело милое – полёживать в берлоге,
Дело пошлое – стоять, совать бумажки.

Высоко круглится площадь Космонавтов,
Улетает в небеса, не вняв рекламе.
Между строчками всегда мелькает автор,
Точно белка в лесопарке меж стволами.

Он сегодня на земле, как на побывке.
Не жалеет: вон какие октябрины!
Вспомни, сударь, на обрыве, на обрывке
Пожелтевшие и свежие старины.

Ну и пусть, коли грошовая поделка:
Сердце в пазухе сидит – попробуй спрячь-ка!
По сосёнке вверх и вниз гоняет белка,
Нет, бесстыжие, не белая горячка.

Еле снится век минувший, век объятый
Недописанно-сезонным увяданьем,
И подкатывает шестьдесят девятый,
И Жилянская грохочет: со свиданьем!

Скачут пальцы, колотя клавиатуру,
Мышь-толстушка шевелится на подстилке.
Наступивший век наращивает шкуру,
Всё жуёт гематогенные пастилки.

Жмётся скверик с головою Доуэля,
Чья фамилия тускла на постаменте,
И торопится в отцветшей киноленте
Распоследняя погожая неделя.


НОВИЗНА

Ну-ка за германской шаромыжкой!
Там, где глубже, – рыба и рыбак.
Чада на плечах, Коран под мышкой,
На губах проклятье: ннараббак!

Гибели бессчётны псевдонимы.
Бабушка Гертруда, вспоминай:
В оны годы, гуннами гонимы,
Готы заступили за Дунай.

Нашей ли обрушенною башней
Станем похваляться, славянин?
Правда ведь, становишься бесстрашней
В череде просторов и теснин.

Резче свищет половец заречный,
И, как прежде, речи неясны,
Только день потряхивает встречный
Звонкою казною новизны.


ГОРОД, ВЕСНА, СВОБОДА

Перекрывает ледовый затор
Горло канала.
Рвотно ревёт работяга мотор
С перенакала.

Голос хирурга лукаво-суров.
Сроки приспели.
Врезался тонко в мясистый сугроб
Скальпель капели.

Бурые выбросы из-под колёс.
Толща заминок.
Вляпался топко в раскисший занос
Тонкий ботинок.

Не выбирает струимых дорог
Вольная щепка.
Над головою – один только Бог.
Нет, ещё кепка.


ТРЁХ СВЯТИТЕЛЕЙ

Морозное варево, грудь распарь,
Вели позабыть пустую быль.
По старому стилю ещё январь,
А я – воплощённый старый стиль.

Простейшее знание, друг, обрящь,
Окинув оком затвор земли,
Что мир, как и ты, весьма преходящ,
Действителен только с частицей "ли".

Сколько сегодня старух, старух
Столетний, застойный колеблет ил!
Мерещится вербы нескорый пух,
Но старого стиля незыблем тыл.

Как много сегодня старух, старух
Девицам грозится согбенной спиной.
Не иссякает весенний дух,
Помноженный вечно на чад свечной.

Священники служат – отец и сын.
Тот держит чашу, а этот – крест.
Равнина согбенных овечьих спин.
Гласа раскаты и свечек треск.

Во славе и силе затылкам старух,
Толкует слова в глоссарии
Великий Василий, строгий пастух
Каппадокийской Кесарии.

Сгущается в образы дым кадил.
Шуршат облачения соборян.
Старого стиля незыблем тыл,
И сон сребрян, и рукав бебрян.

Азийских нагорий ледник лилов,
Но горкой просфорки поверх корзин.
Глаголет Григорий Богослов,
Инако зовомый – Назианзин.

Вздувает бездна за шаром шар
Горячих вспышек и чёрных дыр.
Мерещится мир, изначально стар,
А я – воплощённый старый мир.

Воистину думы мои – туман,
Воистину сердце – костром-кустом.
Гряди на амвон, Златоуст Иоанн,
Который по-гречески – Хризостом.

А вербы не скоро, и всё вдали,
И что ты во дне непочатом нашла?
О будущем счастье с частицей "ли"
Твердит мусульманская иншалла.

Пучина колышет накипь веков.
Римская выстроилась цифирь.
Раздулся двадцатый – и был таков.
Морозная ширка, сосуды расширь!

Мерещатся дымчато варежки верб.
Ложится лоза на плечи мирян.
Колышет пучина рыб и нерп,
И старого стиля сон сребрян.


БЕЗДНА

Так и скажем: неизвестно.
Всё, что думается, вздор.
Вряд ли так уж сразу бездна:
Может быть, соседний двор.

Поглотит распах подъездный
И в хоромы проведёт,
Только слева смотрит бездной
Чёрный лестничный пролёт.


РАЗДУМЬЯ ПЕРЕД

Ни привета никому, ни укора
Не отписывай, немая тетеря,
А что старое пройдёт, и что скоро –
Велика ли в том, ребята, потеря.

Дал бумажку – стало быть, благодарен,
И прибавилось жирку в коновале.
Облетел однажды землю Гагарин –
С коей радости тогда ликовали?

Молодой один пиндос, мистер-твистер,
Пялясь в небо, надрывался: чужбина!
А напрасно: прав дубина филистер:
Что за космос, коли гробом кабина.

Домовитый пожиратель простора
Уж который зиждет Рим – всё не тот Рим,
А что новое придёт, и что скоро –
Велика ли в том находка, посмотрим.


СРАЗУ ПОСЛЕ

Где-то я ещё, возможно, здесь летаю
Иль витаю… нет, оставим слово "вита".
Просто таю сквозь неузнанную стаю.
Простота – когда царя играет свита.

Царь единственен, да есть и самозванец.
Говорят с ним тоже ссориться не надо.
Бездыханников орда и бездыханниц
Еле шепчется, побаиваясь ада.

"Хуже будет" – но всегда возможно хуже.
Все усвоены уроки, не забыты.
Мне же кажется, что нынче и снаружи,
Как и в сердце, ничего нет, кроме виты.

Иноверцами убитый поп Данила
Посоветовал побыть в Иерусалиме.
Ну, теперь, что до Иордана, что до Нила…
Полетели? Чем небесней, тем палимей.



ИЛИЯ

И не думает остывать вода,
Бледный пляж покидать – горожане.
В морозильниках грузных довольно льда
Для оплаты сезонной дани.

Сыпь речная трёхмерна и зелена,
А река с высоты – двухмерна.
Неизменно густа и сладка слюна.
Где язычники, там и скверна.

Не вскружит нам кровь обнаженный торс
Миром избранного пошиба.
Вожделенно желтеет кувшинки горсть,
И блаженно жирует рыба.

Мощь водохранилищную лия,
Вниз ползёт крокодил Славутич,
Замахнётся посохом Илия
На летучих и на плавучих.

Вдалеке сверкнёт Илия-Перун:
"Мне ль не вверена силища Божья?
Я ль не перегремлю рукоблудье струн –
Рукотворный бурун Запорожья?"

 Но кишечной палочкою киша,
Вдохновенно цветёт протока.
Шёлком яснится бороды парша,
Блещет круглая плешь пророка.

Стал учителя ученик лысей,
Чуть усвоив Аз-Буки-Веди.
Там нахалы мальчишки, где Елисей.
Где ж мальчишки, там и медведи.

Где болот прибрежных невпроворот,
Пар восходит от летнего тлена.
Понимает своё сумасброд-народ
И хромает на оба колена.

Понимает огонь самодур-пророк
И приветствует адские топки.
Утешительно шёпотный ветерок,
Заточён во квадратные скобки.

Полногрудье ветрил, ширина кормил,
Звёздного размах разговора.
Вдалеке громоздится гора Кармил.
Не видать ли, прищурься, Фавора.

В морозильниках остывает квас,
Дальновидный готовит сани,
И не думает обрываться глас,
Тесный храм оставлять – прихожане.

И не думает остывать вода.
В жёлтой шапочке, круто и лихо,
Между берегами туда-сюда
Три раза сигает пловчиха.

Улетать и не думает журавель,
Измеряется ночь в децибелах,
И змеится имя – Иезавель,
И круглится гроздь – Изабелла.


ТРУХАНОВ, СЕМИДЕСЯТЫЕ

           Полудень –
                     Непробуден...
                 Андрей Белый

Стареет мраморно бетон,
И слепнут статуи
В бесцветно-илистый затон.
Таков тишайший ваш закон,
Семидесятые.

Упорно укоренена
В любом, с кем спарится,
Стоит на свете старина,
Чья, как стена, крепка спина, –
Стоит, не старится.

– Христос воскрес! Аллах акбар! –
Слыхал глашатая?
Вне срока годности товар –
Труханов остров, где хибар
Труха дощатая.

Твой парк безвыходно тенист
В часы ползучие,
И мох твой пнист, и жилист лист,
И надрывается горнист
В тугом беззвучии.

И мох твой пнист, и пень твой мшист,
И полдень скошенно-душист,
И паутинно-сед твой свет,
И насовсем уводит след
В крапивы жгучие.

И отзывается сосед
Трубою толстою,
Что, глуше стёршихся кассет
Без наших песен и бесед,
Торчит, безмолвствуя.

  А там, распаренно-солов,
А там, согбенно-безголов,
На веки вечные
Подсел дремлюга-рыболов
На сны приречные.

Ему каюк, проглочен крюк,
И вслед за лёскою
Уходит вверх душа-плотва,
Сверкнув на солнце раза два
Чешуйкой блёсткою.

Но лёска скажется лучом –
И остаётся ни причём
Сравненье броское.

Не пробуждается рыбак...

А там пустырь, а там собак
Бродячих вотчина,
И взор у каждой кротко-хмур,
Холмится ворох рыжих шкур,
И длится летний перекур,
И мглится тучек абажур,
И не смолкает балагур,
Чья речь, пока не вырван шнур,
Не обесточена,
Покамест всё не объяснит
Как беззакатен твой зенит,
И звонница не зазвенит
Или пощёчина.

Труханов остров, тишина,
В семидесятые,
Сама собой оглушена,
Немее статуи.
Останься, путник, со своим!
Застынь и стань, как мы стоим,
Застоем взятые.




Журнал "Соты" 1, 2017.



Наконец я расслышал


НАКОНЕЦ Я РАССЛЫШАЛ

***
Наконец я расслышал, как что-то
перещёлкнулось в небе. Пора
оцифровывать старые фото
и лежалые пробы пера.
За столом в ожидании снулом
наблюдать, как в режиме нон-стоп
катит сканер с рентгеновским гулом
перемётного света сугроб.
Мы уходим. Меняются шифры,
и пароли, и явки, и явь...
В океане расплавленной цифры
нам отныне барахтаться вплавь.
И глядеть, как по дивному снегу -
от саней на высокий порог -
юный Пушкин взлетает с разбегу,
оцифрованный Господом впрок!

ПОЕЗД "ПОЛТАВА - ОДЕССА"


"Украйна глухо волновалась..." (Пушкин)


Украйна... Глухо волновалась река в мурашках,
дрожа, как миска расписная в руках ворожки.
Не забывай меня, родная! В чужих ромашках -
я непременно распознаю твои волошки!

Под звёздами найду наощупь свою тропинку.
Страна ночная, разве пришлый - твой взгляд осилит?
То по-воловьи добродушно жуёшь травинку,
то карим оком по-ведьмацки прожжёшь навылет!

Молчишь, когда за власть грызётся родная свора,
в своём хлеву не переносишь чужого духа...
За морвокзалом воздух вольный – аж до Босфора!
А я одно шепчу: "Украйна..."
Украйна - глухо.


ОДИССЕЙ


Потерявшему родину-мать
долго плыть на осклизлой доске,
и доплыть, и блаженно дремать
на зернистом ольвийском песке,
и пока фитилёк не погас,
мотыльковому бризу внимать…
Неприлично скорбеть напоказ
потерявшему родину-мать.

Время стешет зубцы и рубцы
в синусоиду волн и холмов.
Не нектар из цветочной пыльцы –
пей вино из козлиных мехов!
И, вперясь в сыромятную муть,
корешок, непривитый побег, -
пожалей свою родину-мать,
потерявшую сына навек!

Замеси на землянку саман,
приголубь молодицу в соку,
не жалея элитных семян,
истолки её ступу в муку!
И когда подрумянится край
горизонта в плавильной печи, -
на спасённой кифаре играй
и спасённое слово шепчи.

Чтобы вспомнить фамильную мощь, -
потерявшему родину-мать
наважденье оливковых рощ
надо парусной жменей поймать!
И в запале застольных бесед –
выйти вон, наклонясь у дверей,
чтобы здешний счастливый сосед
злой слезы не заметил твоей.


ОЛЬВИЙСКИЙ ПРИЧАЛ

Валерию Карнауху


Нас мало, товарищ.
Нас, может быть, трое иль пятеро.
На сданном плацдарме
сидим в ожидании катера.
Но он не придёт:
никакие варяги и греки
не вывезут нас –
этот берег потерян навеки.

Мы выросли здесь,
поклоняясь идеям и книгам.
Века обученья,
зато одичание – мигом!
Былые вожди -
обернулись ворами в законе,
святые криницы -
зияют болотцами затхлыми,
на рыжем обрыве
храпят киммерийские кони,
и новый кочевник
трясёт ресторанными патлами.

Нас мало, товарищ,
нас пятеро, может, иль трое –
на микроскопической плёнке
культурного слоя.

Подмоги не будет.
Как почва, осядет осанка.
Сизифовы камни
со свистом покатятся вспять,
когда стригунок -
на бегу обратится в мустанга,
и чайная роза -
шиповником станет опять.

Нас мало, товарищ,
но мы, как шиповники, цепки.
На мутном лимане –
ни мачты, ни шлюпки, ни щепки.
Мерцает село
керосиновыми фонарями.
Подмоги не будет –
кому мы нужны за морями!

И всё же сквозь глину
упрямые корни растут.
Звенит тишина  –
дивный голос из амфоры вынут.
Парутинской чайке
до Господа лёту – пятнадцать минут,
а мы соберёмся в дорогу –
столетия минут…

ПЛАЧ ПО КАЗАЦКИМ ЛЮЛЬКАМ
Ночью шторм лютовал,
утром блики гуляют, как тюльки.
На зализанной отмели
дремлют казацкие люльки.

Их лиман отдаёт
после каждого шторма как плату,
их придонные струи
выносят под каждую хату -
носогрейная глина,
черепье, пустышки, бирюльки...
Я иду по воде,
собираю казацкие люльки.

По сыпучей лагуне,
по дну, что пружинит, как сито,
по жаровне шипучей,
в которую влаги налито,
по Кинбурнской косе,
по ее мелководному краю -
после шторма
обломки погасших веков собираю.

Слепки вздохов глубинных,
чудные сопелки-кривульки -
на лоснящейся отмели
млеют казацкие люльки.

Сколько было по свету
сражений, и сечей, и рубок -
тут осело оно,
перемётное кладбище трубок.
Может, выше:
в излучинах Буга, Днепра да Ингула -
дым прокуренных лёгких
воронка столетий втянула?
Водяной мертвовод,
чье туннельное вёрткое тело
сквозь эпохи прошло -
вырываясь из рук, просвистело!..
Омут штопорной тяги.
Бегущий виток мясорубки.
Раз! - и нет никого.
Только ил набивается в трубки.

Нескончаемый брод...
Примеряю на ощупь следы,
из которых растут
родники преисподней воды.
Где ты, время взрывное?
Твой выброс песками притушен.
Мёртвой зыбью стоит
безголосый эоловый вой...
Лишь торчат чубуки -
перископы, свистульки отдушин,
и прилив набухает
над кромкою береговой.

РАКУШКА

Я тебя выбрал из тысяч, и тысяч, и тысяч -
там, где моряна, солеными космами тычась,
будто старьёвщица, вялым круженьем руки
перебирает пустые свои черепки.
Щурясь под солнцем, искрит перламутровой крошкой
хрусткий мысок за дощатой артельной сторожкой,
и, желтоват, как янтарный налив кураги,
катится к западу край курая и куги.

Я тебя выбрал из тысяч и тысяч ракушек -
томных ледышек и розовогорлых простушек,
смуглых ладошек, сложенных играть в перстенек…
В сонмище томных красавиц - тебя подстерег!

В солнечной пустоши, где, воспаленные солью,
крепко взялись в хоровод ставниковые колья,
я тебя выбрал из тысяч, и тысяч, и ты
взвихренным кружевом окаменелого танца
кажешь бесстыдный испод розоватого глянца...
Кануло лето. Пусты твои недра. Пусты.


НОЧНОЙ МОТОЦИКЛИСТ

Дороги скоростью светились,
во мраке две звезды дрожали.
Они с небес ко мне скатились,
и обе - за руки держали.

А я летел, не зная знаков!
Когда шоссе меня стряхнуло,
одна - отпрянула, заплакав,
другая - в ужасе прильнула.

В палате пахла матиола,
горели нити вполнакала.
Одна - укорами колола,
другая - руки целовала.

И покрывалась белизною,
со мною вместе угасая.
Одна была моей женою.
Моей звездой была другая.


ВСТРЕЧА НА СТОЯНКЕ ТАКСИ
Ты вновь эту руку целуешь,
повинной склонясь головой.
- Любовь, у кого ты ночуешь?
- У добрых людей, мой родной.

Ты скомкано и торопливо
бормочешь любезный пустяк:
- Любовь, ты всё так же красива...
- Неправда, мой милый, не так.

И стайка полынного пепла
отпархивает от колёс!..
- Любовь, от чего ты ослепла?
- От слёз, моя радость, от слёз.


ЛЬВОВСКАЯ ПЛОЩАДЬ
Я люблю этот город,
его снеговые холмы,
тесноту переулков
с ванильным настоянным бытом,
и лепнину карнизов,
и звон ледяной бахромы,
и парной чернозём,
что под вечер густеет, как битум.

В малом сквере треуглом
хрустел подмороженный март,
ранний сумрак таился
в еловых негнущихся лапах,
но троллейбусный свист
настигал, как ловецкий азарт, -
и катился по снегу
кофейни тропический запах!

Над калёной жаровней
рождался невидимый чад,
нескончаемый вечер
был крепок, и сладок, и чёрен...
Ты сидишь, посмуглев,
ты молчишь, потерявшая счёт
черепашкам - из чашек ползущих –
раздвоенных зёрен.

Ты навстречу спешила,
не слыша хулы и молвы,
ускользала из дому,
таясь все хитрей и коварней,
и над нами неслышно
парили крылатые львы -
над любовью моей,
над возлюбленной нашей кавярней.

Я люблю эту площадь,
где сквер, и кофейня, и ты...
Я люблю этот город
с его снеговыми холмами,
где горит общепита очаг
и, доныне чисты,
два крыла бескорыстных
невидимо плещут над нами.




Журнал "Соты" 1, 2017.



Слово


Слово

***

Таврическая степь, унылое херсонье,
И - спрятанный в степях, и - полуостровной,
Непобеждённый штаб, по-воински бессонный,
Имперский гарнизон, любимый город мой!
Таврическая степь - камыш, фарватер, косы.
Мы - живы от реки, мы - степью крещены.
Земля и небеса, солдаты и матросы,
Пенька и полотно империи нужны.
Таврическая степь, ударь меня ветрами,
И летом обожги, и заморозь зимой.
И только ты и я, и только Бог над нами,
И - корабли в степи, и чайка за кормой.


Слово из-за предела (Т. Г. Шевченко)

Когда я умру, отнесите меня на курган,
Там степи и ветер, там степь, Украина и ветер.
А если появится суслик какой, тарбаган,
Так мало ли сусликов водится в суетном свете.
Когда я умру, те, которые были враги,
Пускай отплывают рекою в гробах некрасивых.
Я их не увижу, оттуда не видно ни зги –
Ни новых пророков, ни старых буржуев спесивых.
Когда я умру, разорвите кандальную цепь,
Ту цепь, что сковала враньём ваши чистые души,
И будет вам счастье, и будет вам воля и хлеб,
И лягут по-новому линии ваших судеб.
Ваш братоубийственный и злоблестящий вертеп
Я, выглянув сусликом в степь,
Уже не обнаружу.


***
Это бессмысленно и беспощадно, Карл!
Это Укразия - восточные степи, снег.
Вот человек, не какой-нибудь, бл@дь, кентавр,
А настоящий, мать его, человек!
Вот он бредёт по пустоши, вот он спит,
Вот его посетила мысль - глаза искрят,
Вот его штурмуют туберкулёз и спид,
Обычный пацанчик, сколько таких ребят,
Ну, а вот он взлететь пытается - надпись "Аэропорт",
И его поднимает в воздух англоязычный чёрт!

Слово
I
Перстень на среднем пальце правой руки...
Бежать на закат, идти на закат, ползти,
Считать километры, годы , считать шаги,
От ста пятнадцати к двухсот двадцати пяти.
Прости меня, мама,
И ты, мой Господь, прости.
II
Бог приходил и сказал мне, что он один,
Что есть восход и есть, конечно, закат,
Что можешь себя воспитывать до седин,
Но, всё равно, останешься виноват,
Что есть много мыслей, туманностей и картин,
Но он - один, совершенно один, мой брат.
III
Облака, брат, уходят с запада на восток,
Ветер вслед им гонит сухой песок.
А мне бы - воды болотной один глоток,
Мне б земляники дикой маленький туесок.
Кто-то залез в мою голову и оттуда стучит в висок,
Будет тебе, мол, и белка, будет тебе и свисток.
IV
А ни белки, а ни свистка, лишь на воде круги,
Да перстень на среднем пальце правой руки.

***
На такси и маршрутках, в троллейбусах, да и в трамваях,
Через ветер вечерний, пробивая его головой,
По нетвёрдой земле осторожно, но крепко ступая,
Завернувшись в себя, алкоголики едут домой.
На привычный пейзаж, с догоревшим окурком заката,
Опускаются мысли, горчащие, как зверобой,
Как бессмертник, горчащие. Жизнь, как всегда виновата –
Она слишком длинна. Алкоголики едут домой.
Впереди остановка, знакомая тропочка к дому,
Впереди - ничего, впереди только вечный покой.
(Постелите мне степь, занавесьте мне окна балконом).
Впрочем, вечный покой - до утра.
Алкоголики едут домой.

Анахарсис
Мои братья, в навозе и саже, в коросте и цыпках,
Ваши чёрные губы промолвили имя моё,
Значит, вместе нам быть на земле этой суетно-зыбкой,
И один у нас общий котёл, и седло, и копьё,
И одно у нас небо - то чёрное, то голубое.
Так за небо и степь, за нездешнюю морду коня,
За сандалии, да за накидку с весёлым подбоем
Вы когда-нибудь, братья лихие, убьёте меня.

Девять дней
Я живу сегодняшним днём, я всё время пьяный,
Мне уже не хватает то воздуха, то воды...
...Там девчонка явится, ты меня слышишь, мама,
Так ты встреть её, покажи ей свои сады.
Посади её в поле, пускай она не горюет,
Пусть над нею плывут облака, и птицы плывут,
Поцелуй её своим слепым поцелуем.
А зовут её Викой, мама. Викой зовут.

Боцман
           Вадиму Луцюку
I
И когда я стою на мостике,
Задан курс, матрос на штурвале,
Мы проходим сороковые,
Ветер крепкий, идём бакштаг,
И скрипят мозги и обшивка,
И на треть опустела фляга,
И погасла верная трубка,
То без боцмана мне - никак!
Он орёт:" Мандалаи, на реи!",
Он кричит:" Шевелись, Канальи!",
У него распахнутый ворот,
И по-моему, он бухой.
Я смотрю на него и верю –
Мы минуем шторма и туманы,
Мы пройдём и скалы, и мели –
(Чёрт возьми, я отчаянно верю!) –
Мы вернёмся в наш порт! Домой!
II
Я не помню, как мы выходили из порта,
Помню только, как трюмы грузили водой.
А теперь, горизонта и неба - до чёрта,
Парус полон, и мы под счастливой звездой!
Моя жизнь уместилась от борта до борта,
На душе, как на палубе, доски чисты.
Я не помню, как мы выходили из порта,
Да и что там, в портах - только пьяные морды,
Ну их на хрен, эти порты!
III
Боль утихает, уходит с пеной, как мыло,
Остаётся горелой пустошью за спиной,
Забывается всё (но я видел, как боцмана смыло
Тяжёлой, как камень, девятой чёрной волной).
Тонкая ниточка, горящая между нами,
Ослабела и перестала совсем звучать.
Но, я знаю, он выплыл (тёплый остров) и болтает в воде ногами,
Да никому не велел говорить, и я остаюсь молчать.
IV
Если ты потерялся во времени и пространстве,
Можешь не париться, Бог тебя не оставит.
Не стоит, конечно, усердствовать в хулиганстве,
А то Он тебе забот и проблем прибавит.
В общем - не жалуйся, не греши и являй себя граду и миру,
И думай, как плохо там одному - твоему усталому командиру.




Журнал "Соты" 1, 2017.



ВЕРХНЯ ПОВІКА ВІЙНИ


ВЕРХНЯ ПОВІКА ВІЙНИ

                                                       Червень 2014 року – серпень 2015 року,
                                                       Київ – Словянськ – Київ – Словянськ

Пісок у серці

Пісок у серці перли не народить,
судоми неба,
у слідах вода.
Жовток страху
торкнеться піднебіння,
злетить до неба крихтами
твій голос –
пісок у серці не народить сонця.

Міст

Дотягнутися поглядом до мосту,
утворити міст погляду.
І мовчати – мости розкачати.
І        вода  стане         навшпиньки,
перетворить міст на гойдалку.

Царі мовчання

Царі мовчання
відійшли у сни,
засипали криниці балачками.
Тендітних ранків голови
порожні.
Царів мовчання репані підошви,
думок гарячих ланцюжки міцні
по літа жовтих снах біжать, танцюють.

Золото бурянів

Золото бур’янів
вітер збирає в сухі долоні,
і скляне повітря
обережно його тримає.
Видноколу сива волосина
лоскоче щоку степу.
Клаптики сонця,
сповнюють простір довкола,
клаптики сонця кружляють по колу.
Ковдри не буде до ночі ні для кого.
Хортицькі метелики
зшивають пісок і каміння,
зацукровані очі дітей
слідкують за ними.
Поклади солі у наших серцях
і золото бур’янів –
до видноколу.

Діаманти

Діамантові підбори,
діамантові копита –
підбери собі обличчя,
збережи на картах літо.
Діаманти ріжуть сонце,
діаманти ріжуть вітер,
витри сонце з видноколу,
витри серце з карти серця.
Діамантові подвір’я,
Діаманти    –      всім  по    вірі.
Діаманти, слина, вирва.
Діаманти,   сонце,        вирій.

Верхня повіка війни

Верхня повіка війни
зберігає слова і пісок,
слова і пісок,
пісок і повітря,
вітер і мовчання.
Кишеня порожня
тримає міцно
долоню.
Зростає небо у вухах,
зростає небо на губах,
кишеня зубаста
кусає за пальці.
Щока до скла –
і профіль вітру цілить в око.
Але верхня повіка війни сталева,
верхня повіка війни кришталева,
верхня повіка війни голомоза
міцно хапає все, що на шляху трапиться.
Вії сиплються до грудей кошиків,
і росте тростина жовта
під верхньою повікою війни.
Вікно обростає кроками,
кроків рветься намисто,
і міста місцями стають
опівночі.

Пустеля неба

Пустеля неба чи пустеля сну ?
Розкришиться сердечний ритм у грудях.
Чекання стигле гепнеться додолу,
І поле зору не відпустить обрій,
Відколи сипле снігом з полину.
Пустеля яблука, пустеля-пустоцвіт.
Розтринькаєш останній подих вранці,
збереш обійми – оберемок щастя,
гниле чекання горнеться до ніг.
Відколи сипле снігом з полину.

Плацкартний регіт

Плацкартний      регіт,
срібні рейки,
мідна куля
замість серця.
Плацкартний регіт,
мідні пальці,
сиве пасмо
замість серця.
Плацкартний регіт,
білі рейки,
білі плями
замість серця.

Спогад. Веселка. Спогад.

Спогад. Веселка. Спогад.
Сонце. Обійми. Вітер.
Світло. Долоня. Води.
Букви. Цукерки. Цифри.
Пагорби. Дні. Хвилини.
Глина. Гора. Озера.
Спогад. Веселка. Спогад.
Листя. Мороз. Порожнеча.
Світло. Відсутність світла.
Лід. Забуття. Води.
Сходи. Веселка. Сходи.
Спека. Веселка. Спогад.
Люди. Тварини. Голос.
Люди. Рослини. Тиша.
Серце. Веселка. Вишні.
Крапля. Дощі. Колії.
Крапка. Ріка. Втома.
Вдома. Трава. Відстань.
Кров. Молоко. Срібло.
Спогад. Веселка. Спогад.
Спогад. Війна. Відстань.
Місто. Відсутність. Голос.
Сонце. Дерева. Вибух.
Спогад. Веселка. Тиша.

Подушка

Котилася подушка,
реп’яхами набита,
минала попіл у слідах,
сліди у попелі,
минала міст похмільні видноколи,
минала площі, фонтани, мости,
минала полинові стіни,
полинові сни і полинові ігри.
Котилася подушка,
реп’яхами набита,
сміялася подушка,
збирала цукор,
розсипаний по асфальту.
Котилася подушка,
реп’яхами набита,
стрибала подушка на денці літа,
вивчала подушка
полинову мову,
співала подушка
зимових пісень,
губила подушка
реп’яхи дорогою,
щоб повернулися
вони додому.
Стрибала подушка
з мосту у ріку,
плавала подушка собі на втіху,
котилася подушка,
реп’яхами набита.

Відлетять шовковиці у вирій

Відлетять шовковиці у вирій,
заберуть всі кольори, слова.
Повняться сліди вогнем шовковим.
Відлетять шовковиці у вирій,
крилами знесуть дахи будинків.
Повняться сліди смаком солодким.
Відлетять шовковиці у вирій,
кинуть тіні снів в води темні.
Повняться сліди пекучим медом.
Відлетять шовковиці у вирій,
Плямами на п’ятах відгукнуться.
Повняться сліди солоним прокиданням.

Чап-чап

Хтось  із гармат гатить
по сонячних струнах –
чап-чап – без рути-м’яти.
Хтось кришталеві завіси
у грудях кришить –
чап-чап – без рути-м’яти.
Хтось сонце гаряче
перетворює на бубон –
чап-чап – без рути-м’яти.
Хтось бубон стискає,
слухає, губить  –
чап-чап – без рути-м’яти.

*   *   *

Помальовано стежками піщану шкіру острова,
помережано стежками небо,
тільки глиняних сердець поверхня
стежки не втримає.
Вчися коників ліпити з повітря,
вчися думкам вкорочувати віку,
вивчай синтаксис рік складний.

Безсмертя

Коли садові равлики
зітруть лінії на твоїх долонях,
коли ластівки заберуть наші турботи
за африканський обрій,
залишиться тільки маленький цвіркун у серці
і пісок під п’ятами, од дороги п’яними.

28 ОБЛИЧ РІКИ

                                                       Листопад 2013 року – березень 2014 року,
                                                                                                                Київ

1

Погляд ріки прозорий,
доки ріка переходить
убрід ріку.

2

Серце ріки –
кровообіг світанку.
Серце ріки –
кровообіг сутінків,
Тріщина вічности – берег.

3

Ріка вранці стукає у вікна –
тремтять літери її імени
на крилах птахів.

4

Смійся – ріка підхопить звуки,
оближе губи,
розтрощить паркани повітря.

5

Ріку на ймення вголос не клич,
вона не відгукнеться,
доки світло стрибає
по краю її уст.

6

Ріку у грудях
вітер підганяє,
і колесо сонне
кружляє,
танцює.

7

День народження ріки
проходить непомітно,
не чути галасу,
не побачиш феєрверків.
Ріка народжується
зненацька.

8

Ріка у профіль,
ріка навпроти,
ріка за руку веде дитину,
у спину лагідно
її штовхає погляд.

9

Торік ріка зривала
яблука з дерев,
зривала зорі з неба,
вкладала світло
всередину плодів
і повертала їх назад на гілки.

10

Мідний полумисок дня гарячий,
і дно віддаляється,
ріка віддаляється,
світ віддаляється.

11

Ріці під стелею
соромно,
соромно,
соромно,
тому і мовчить цілу ніч.
А ріка у годиннику
згорнулася в клубочок
під боком у міста.

12

Обручки мостів –
колекція заручин.
Ріка збирає
Наречених в одному місці,
але не обирає жоден з берегів.

13

Ріка дрімає у  горішку волоському,
дно човна прозоре над нею.
Ріка позіхає солодко,
сом-сон її –
син ріки.

14

Ріка шукає скарби
у відбитках наших підошов,
і я вірю, що їй пощастить.
Ріка шукає скарби
у відбитках наших мрій,
і я гадаю, то даремна справа.

15

Вологе дихання ріки –
і слід стає кроком,
крок – кров’ю,
кров формує берег.
А ріка біжить далі.
вмикає літо на карті неба,
і квітне вода,
наповнює глечики світлом.

16

Ріка відкриває двері з ноги,
стоїть, усміхається.
Ріка прослизає у замкову шпарину,
тікає так,
ніби у неї не язик за зубами, а тиша.
Назбирай мені листя до столу,
Назбирай мені листя до танцю,
І ріка постукає у двері.

17

Ріка мовчатиме,
доки не надщербиться врода твоя,
коли ти усміхнешся.
Ріки моєї відстані шовкові
складають вікна до вікон,
двері до дверей.
Ріка мовчки руйнує замки.

18

А вже всі риби
сидять по хатах,
А вже всі риби
мовчать і дивляться,
як ріка стрибає над їхніми головами.

19

Ріка міркує про те,
що саме значить "їх немає",
яке застрягло у думках людей,
А шлях зеро до зеро
короткий, мов пам’ять.

20

Велика ромська родина
живе у  криниці,
в якій вмивається ріка.
І щоранку відра повняться водою,
що перетворюється на хустки,
тільки-но її торкнешся.

21

Пташині гнізда
у долонях ріки.
Сіль у серці ріка
вирощує,
тримає міцно сніг солоний,
сповнює собою простір.
І намір ріки
чіткий і прозорий.

22

Ріка ночує в колодязях,
гостює у зморшках,
відпочиває у роялі,
доки пальці не починають лоскотати її,
доки звуки не торкнулися її чутливих колін.

23

Ріка приміряє корону золотих островів
і дивиться на себе,
піднімає голову до неба.
Корона розчиняється в повітрі,
швидше, ніж цукор
у наших кишенях.

24

Ріка з’їдає зір,
ковтає слух,
пережовує дотик –
і повертає зір.
Ріка прикусила язика і чекає,
доки ми нарешті
на берег втоми
вийдемо.

25

У ріки два береги,
три береги,
п’ять берегів.
У берегів одна ріка.
У ріки сто два береги,
триста два береги,
п’ятсот берегів,
У берегів одна ріка.

26

Ріка долає обрію поріг –
зростає печія
у горлі міста.

27

Даоський місяць
у животі
смугастого кота
дозріває,
кишеня зіниці
повниться дріб’язком,
доки даоський кіт росте
у череві смугастого місяця.
Доки ріка кота не злякає.

28

Слова ріки обірвано.
летить мовчання хиже.
Легенький пил торкається волосся,
тобі здалося, чи мені здалося,
що руку в ріку запускає сором.
Ти застигаєш між губами сонця,
примружуєш повільно страх свій вкотре,
примружуєш думки – і тане міст.
Моя рука на дні тримає сором.
Ріку обірвано,  обірвано і берег.
Бери в долоні знайдене раптово –
під шкірою ріки ріка струмує вдруге.




Журнал "Соты" 1, 2017.



Я - человек, выползающий из руин


Я – человек, выползающий из руин

Я – человек, выползающий из руин.
Еле живой, окровавленный – и один.
Где-то в завалах остались мои друзья.
Господи, на хрена Тебе жизнь моя?

Я – человек, еле выживший между плит,
Рухнувших, сокрушивших привычный быт,
Камни пробил я и вроде пока живой.
Господи, что мне делать с самим собой?

Я словно призрак эпохи, которой нет,
Брошенный среди крошева прошлых лет,
Кость перегрызший и выползший в никуда,
К новым героям, заполнившим города.

Я не укор вам, я просто еще живу,
Длюсь, не сдаюсь, сохраняю свою главу
От помешательства, рухнувшего на вас.
Господи, что Ты еще для меня припас?



АНДРЕЕВСКИЙ

Былое расколото вдребезги.
Из прошлого вынут костяк.
И если придешь на Андреевский -
Там дышится нынче не так.

Всё те же дома над брусчаткою,
И те ж купола в вышине.
Но помнит иное сетчатка, и
Другое мерещится мне.

Вот вроде бы облагородили,
Как будто отмыли стекло,
Но чувство таинственной родины
Истаяло, стерлось, ушло.

Тут раньше царили художники,
Кумиры чердачной поры,
А нынче толкутся лоточники
С набором цветной мишуры.

Какой-то подвох, деформация,
Развесистый клюквенный куст,
Как будто стоит декорация
Для фильмы "Андреевский спуск".

Туристы, всегда одинаковы,
С айфонами рвутся вперед,
Чтоб сняться в обнимку с Булгаковым -
Он, бронзовый, не оттолкнёт.

Все реже друзья отзываются,
Плотней нависание дней.
Как будто курган насыпается
Над памятью горькой моей.

И нету на свете острей тоски,
Чем быть у эпохи в гостях.
Не тянет меня на Андреевский, -
Там дышится нынче не так.

НЕ МНОЖИТЬ ЗЛА

"На ясный огонь, моя радость, на ясный огонь..."
                                                             Б. О.

Меж бардами такой раздрай кровавый,
Такая порвалась меж нами нить,
Что ни Высоцкому, ни Окуджаве
Не завязать ее, не заживить.

Еще мы их поём - и те, и эти,
Еще гитары строим в унисон,
Но между нами проступают смерти,
И дым пожаров застит горизонт.

И как бы мы ни спорили безбожно,
Какие б ни склоняли имена,
Взаимопримиренье невозможно
Пока гремит война.

Но всем нам - детям, внукам Окуджавы -
Судьба дорогу ясную дала:
Не раздувать раздоры и пожары,
НЕ МНОЖИТЬ ЗЛА.


             Ты отпусти меня, время


Ты отпусти меня, время, в какой-нибудь век иной,
Где вслушиваться не надо в шорохи за спиной,

В век понаивней, чище, не скомканный суетой,
Не провонявший гарью и кровью не залитой.

Давай пропустим эпохи бунтов и перемен,
Века – недоразуменья, столетья – не-встать-с-колен,

Отбросим костры и зоны, холеру и прочий мор,
Мне хочется жить спокойно, не тратясь на этот вздор!

Найди мне эпоху лада, где прост и понятен свет,
Такую – без зла и яда, без войн и лихих побед,

Без фюреров и тиранов, без нечисти во властях,
Без монстров с телеэкрана и маршей на площадях.

Без атома с интернетом я, право, прожить бы мог.
Неужто во всей истории нету таких эпох,

Бесхитростных и безгрешных, не тянущих в жернова,
Таких, где можно укрыться ОТ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА?


Диптих "Полеты во сне"

            1.  Пир

Кто в кафе с подружкой прячется от зноя,
Кто с пивною кружкой делит свой ночлег, -
У меня сегодня пиршество иное,
Я варю солянку из лесов и рек!

Накрошу в жаровню темные аллеи,
Облака заката, ведьмину метлу.
Это будет яство блюд иных острее,
И друзья сойдутся к моему столу.

Вот салат из ветра! Вот рагу из бури!
Плов из листопада! Оливье "туман"!
Вот шашлык из солнца под напареули,
А в бокалах плещет чистый океан!

Вот земля родная - объеденье просто!
Всем ее хватает, всех зову на пир!
И сойдутся гости, и польются тосты,
И вражда отступит, и вернется мир!

Кто в кафе с подружкой прячется от зноя,
Кто с пивною кружкой делит свой ночлег, -
У меня сегодня пиршество иное,
Я варю солянку из лесов и рек.

2. Песенка о цветном ветре

Пора мне, братцы, судьбу налаживать!
Я буду нынче ветра раскрашивать!
Вот выйду в сад, сотворю молитву я,
И встану - к ветру лицом - с палитрою.

Глядите - вот он подует ласково,
А я коснусь его кистью с краскою!
Следите – легкими мановеньями:
Мазок – малиновый, штрих - сиреневый!

Пусть бродит ветер летучей радугой
В горах Кавказа, в лесах над Ладогой,
Пускай под взглядами изумленными
Парит над киевскими балконами,

Пусть носят вихри в своем кружении
Сраженья красок, их отражения,
Пускай мерещатся в их неистовстве
Всех дам волнительные волнистости...

Всех галерей, всех музеев марево
Над миром вспыхнет закатным заревом,
Картины тех, кто был назван гением,
И тех, кто нынче, увы, в забвении...

Поэты мира, всех рас художники -
Цветного ветра мы все заложники,
Его бесцельного дуновения,
Его бесценного мановения.
Взлетит – то яростный он, то ласковый,
Играя красками, словно масками,
Переливаясь Мане с Ван Гогами
Над нами - сирыми да убогими...


            Парижанство

                               Дочери Асе

Вокруг - весёлый, пряный, манкий,
Неумолкающий Париж.
По праву давней парижанки
Ты над бульварами паришь.

Мелькают тайки и арабки,
Индусы, турки без числа.
Ты, взяв родителей в охапку,
На Сакре-Кёр нас вознесла.

И перед нами распахнулись,
Как по веленью короля,
Дома - тома на полках улиц,
Романы Сартра и Золя.

Старинных крыш клавиатура
Сама собой звучит уже,
И подпевают Азнавуру
Вийон, Мольер и Беранже.

В "Ротонде", где сходились выпить
Художники и чудаки,
Гарсон шепнул: вам лучше выйти,
Сюда идут бунтовщики!

И мы пошли в толпе спешащей,
Стараясь осознать урок,
И в небеса вонзалась башня,
Как д`Артаньяновский клинок.

Дворцы, кафешки, зазывалы,
Машин цветная круговерть.
Жизнь без конца и без начала,
Где даже смерть - почти не смерть.

И в этом праздничном пространстве,
Когда Париж лежал у ног,
Мы постигали парижанство,
Как стиль, и свет любви, и рок.


Тайная вечеря

Там факелы мерцали вкруг стола,
В неверном свете серебрилась чаша,
И Магдалина рядом возлегла,
И взглядом Он окинул тех, внимавших

Его любому слову. Он сказал:
"Один из вас..." И вспыхнуло виденье:
Тяжелый крест, и гвозди, и оскал
Легионера у своих коленей.

Он верил: он собой искупит кровь,
Настанет рай в подлунном  мире сущем...
Но опалил его огонь костров
В жестоком, им накликанном, грядущем.

Он завтра тело скинет, как балласт,
Во исполненье Отчего завета.
Он знал, что лучший ученик предаст.
Он сам его благословил на это.

Потянется веков тугая нить
Взойдут кресты, как символы спасенья.
И будут именем Его казнить
Былые книжники и фарисеи.

И Он от чаши взор свой отвернул:
"Иду к тебе, Отец, не горстью праха!"
И преломил Он хлеб, и протянул
Кусок Иуде, серому от страха.

А где-то овцы блеяли в ночи.
Мир онемел. Он словно ждал чего-то.
Но ни один апостол не вскочил,
И горло не сдавил Искариоту.


Третий глаз


Будда медитирует и принимает облик цветка.
"Стингеры", пролетая, не мешают ему ничуть.
Мальчики из спецназа ждут сигнала и спецпайка.
Будда видит их третьим глазом и проникает в суть.

Чакры его открыты и голова ясна.
Он бы мог повернуть ракеты, но думает: на фига?
Мальчики в камуфляже пятую ночь без сна.
Но без сна и снайперы их врага.

Смуглый парнишка, прячась, пробирается в Назарет.
Крупный план: провода в руках, уходящие в рукава.
"Стингер" словно принюхался, лег на горячий след.
Щелк, кино: марширует дивизия "Мертвая голова".

Снова щелк: певица, облизав микрофон,
Имитирует страсти с ляжками наголо.
Тень над Эрмитажем: это старый грифон
Вырывается в небо, расправляет крыло.

Щелк.
Лужайка у озера. Лодка скользит в воде.
Щелк.
Какая-то драка, дерганье ног и рук.
Щелк.
Восстание зэков в лагере в Караганде.
Щелк.
Рекламная пауза. Вырубим звук.

Смуглый парнишка с толовой шашкою на груди
Приближается к дискотеке. Вот-вот он нырнет в толпу.
Господи, отпусти нам грехи наши, Господи, огради!
Бог медитирует. Он прикрыл
третий свой глаз во лбу.