Свежий Номер

№11 (25), 2006

Эта книга меняет все представление о русской поэзии 20 века, о системе координат в ней.

Георгий Оболдуев (1896 — 1954), поэт масштаба Бориса Пастернака, напечатавший при жизни, о д н о стихотворение, реанимирует само понятие «силлабо-тоника».

Мощь стиха, музыка, словарь, рифмы (особенно составные, например, подождите / под дожди те) — все это не может не восхищать. Версификационное мастерство, трудно представимое для советской поэзии.
Георгий Оболддуев был уникальным поэтом, испытавшим, на мой взгляд, влияния фольклорных речитативов Клюева и глобальной, наднациональной просодии и философии Пастернака. Оболдуев — крупнейший национальный поэт века, репрезентирующий и аккумулирующий в себе высшие достижения русского духа, запечатленные в стихе.

Интересно, что первую книгу поэта на Западе составил другой великий поэт, герой сегодняшнего номера «Детей Ра» Геннадий Айги (под псевдонимом Терезин).

Смешно, остроумно, даже талантливо. Цитировать можно долго. Но это не поэзия.
Емелин — продолжатель тлетворного дела Пригова и Кибирова — мастерски стилизует речь обывателя. Читаешь — смешно, как будто слушаешь немудреные монологи, которые исполняет со сцены Владимир Винокур. Но чем тогда поэзия отличается от эстрадной шутки?
Николай Глазков при всем своем скоморошестве был поэтом и филигранным мастером стиха. Увы, в стихах Емелина ни поэзии, ни мастерства. А посмеяться, конечно, можно.

Фигура, конечно, бессовестно преувеличенная нашей корпоративной литературной критикой. Но отдельные хорошие стихотворения есть. Например, вот это.

«Настоящая индейская» поэтесса Сакаджавеа живет в Москве и носит вполне себе русские имя и фамилию — Ольга Ташкеева. На ее счету сборник лирики «Небо восточное» (2003) и энное количество стихотворных подборок в центральной периодике. Если верить Ольге, в ее родословной действительно есть какие-то индейцы (не то по бабкиной, не то по дедкиной линии). В общем, всколыхнулась вдруг в русской поэтессе кровь пращуров с американского материка. И получилась книжка стихов про индейцев.
52 страницы сборника формата А6 заполнены очень даже понятной русской тоской-ностальгией по ушедшей эпохе настоящих индейцев — многие из нас выросли на фильмах с Гойко Митичем: «Я зову вас, мудрые шошоны, / Через все века и океаны. / В океанах — только соль земная, / А века — мимолетящий призрак...».
Стихи неровные. Есть откровенные удачи и столь же искренние банальности. Иногда они чудовищно пафосны — когда погружены в мифологию коренного населения Америки, но чаще всего просто по-женски лиричны и романтичны. Пытаясь задать единую тональность, особую атмосферу всей подборке, Ташкеева примеривает к индейцам разные поэтики и техники. Пожалуй, неоиндейская поэзия как-то не очень стыкуется с силлабо-тоникой, да еще приправленной славянизмами. Не убедительно. Симпатичнее и, если хотите, аутентичнее, когда Сакаджавеа-Ташкеева имитирует наивное письмо: «Уловляя веслами стрелы, / Плывет каноэ. / Сквозь туман, по речным отлогам / Стремится к югу. // Пусть весла почти разбиты, / Но днище цело, / И плывущие к устью живы, / На радость друг другу».
Но самые удачные те ташкеевские стихи, в которых поэт позволяет себе трогательное хулиганство, играется с разными поэтическими традициями, перемешивая их до однородной массы. И тем самым работает на резкое понижение общего романтического пафоса сборника: «У могилы отца / Выросла дикая вишня... / Индеец всегда индеец».
Чем не индейская хокку?! И, кажется, вообще первый подобный опыт.
А лучший, на мой взгляд, текст сборника — затерявшееся где-то в самой его сердцевине бесшабашное четверостишие без названия:

По мне, так вот подобные забавные прелестности, будто случайно рассыпанные в книжке, и не дают закрыть «Заколдованное Ожерелье» на полпути к последней 52-й странице.

Шестой по счету сборник нижегородской поэтессы.
Стихи о любви, природе и прямолинейная до газетной публицистичности социальная критика. Стихи в столбик. В основном. Иногда столбик нарушается лесенкой. Набор простых рифм и образов, подобранных с усердием завсегдатая провинциального ЛИТО. Гладенько, без ошибок, почти без сбоев. Но и без поэтической свежести.

Впрочем, среди безыскусного набора поэтических сентенций иногда встречаются и явные удачи: «…Бинокли в стену пялит какаду, / В страницах прессы истинно нетленной / Как наш песок на пляже сокровенный...». К сожалению, эти скачки за очерченный мелком круг шаблона — редки до случайности.